Уже спускаясь, я увидел, как Этьенн, обернувшись, отчаянно машет руками, пытаясь остановить собак, но я-то был ближе и поэтому больше влиял на ситуацию. Увидев, что собаки все-таки спускаются, Этьенн повернулся и пошел в прежнем направлении. Я спустился к вершине первого снежника и не стал осматривать его, считая, что это достаточно квалифицированно сделал Этьенн. Дождавшись ребят, я попросил их постоять здесь и подождать результатов нашей разведки остальных снежников. Чтобы срезать путь, я пошел напрямик через ледяной холм и вскоре подошел к вершине второго снежника. Этьенна здесь не было: очевидно, он уже успел уйти дальше. Осторожно подойдя к краю обрыва, сразу понял, что нам здесь не спуститься: склон круто уходил вниз, да так, что я даже не видел его подножья. В каких-нибудь ста метрах подо мной лежала злополучная Долина Лошадиной Подковы. Ее ровная белая поверхность радовала глаз и ранила сердце. Только сто метров! Но по вертикали, а это было потруднее, чем шестьдесят километров по горизонтали, отделявших нас от холмов Патриот в случае, если мы не найдем способа спуститься. Некоторое время я стоял на вершине снежника, мечтая оказаться в долине, и вдруг поймал себя на мысли о том, куда же подевался такой красивый правильный конус снега, спуститься по которому в долину представлялось нам издалека сплошным удовольствием. Ведь он должен был быть как раз на том самом месте, где я только что обнаружил совершенно непреодолимый крутой обрыв?! Я посмотрел вперед. По-прежнему вдалеке за второй скалой я видел спускающийся в долину идеальный темный конус… И тут меня осенило. Я понял, что правильный темный конус есть не что иное, как тень, отбрасываемая скалой! Этим и объяснялось то, что на месте пологого спуска я обнаружил крутой обрыв. Пологого спуска просто не было. Была только тень! Я был теперь почти уверен, что и тот конус, с которым я связывал самые большие надежды и который по-прежнему заманчиво маячил впереди, тоже был только мифом! Однако скорее машинально, чем сознательно, я все-таки направился к нему, чтобы еще раз убедиться в том, что это так, благо двигаться надо было под гору. Нечего и говорить, я был очень расстроен этим своим открытием и в первую очередь потому, что своей самонадеянностью подвел ребят, дав знак упряжкам спускаться вниз. У меня сейчас практически не было сомнений в том, что нам придется поворачивать и идти к базовому лагерю кружным путем.
Погруженный в невеселые мысли, я и не заметил, как пересек лыжню Этьенна, а сразу же вслед за этим увидел и его самого, возвращающегося обратно, причем он уже был метров на пятьдесят ближе к тому месту, где мы оставили свои упряжки. Этьенн быстро шел, не оборачиваясь и как будто не замечая меня. Я понял, что он тоже не нашел спуска и сейчас злится на меня за то, что я нарушил договор и разрешил упряжкам спуститься вниз. Я покатил следом, сохраняя дистанцию метров двадцать, не слишком стремясь к встрече с Этьенном, так как надо было давать какие-то объяснения, к которым я был не готов. На душе скверно, однако картина, представшая нашим глазам, когда мы, сохраняя дистанцию, один за другим обогнули ледяной холм, совершенно неожиданно все изменила. Там, где мы чуть более часа назад оставили три упряжки, сейчас стояли только две, рядом с которыми одиноко скучал профессор. Остальных ребят и упряжки Уилла видно не было. Я на всякий случай, не веря глазам своим, огляделся и даже, кажется, непроизвольно посмотрел вверх… Упряжки и людей не было.
Вспомнив Шерлока Холмса, говорившего в подобных случаях доверчивому доктору Ватсону: «Мой друг, отбросьте все невозможные версии, и тогда последняя, какой бы неправдоподобной она ни была, и является истинной!» — я понял, что единственно возможным путем, куда могла исчезнуть упряжка, был спуск вниз с этого снежника, всего час назад признанного Этьенном совершенно нереальным.
Профессор полностью подтвердил это предположение, добавив только, что Джеф и Кейзо пошли помочь Уиллу удержать нарты. Мы с Этьенном осторожно подъехали к самому краю обрыва и заметили поднимающихся навстречу Джефа и Кейзо. Ни Уилла, ни его упряжки не было. Предупреждая наши расспросы, обычно очень сдержанный Джеф, подняв вверх большой палец, с улыбкой прокричал: «Он сделал это, он спустился!» Джеф сиял, и после моего рокового заблуждения мне было очень понятно и, может быть, особенно близко его состояние. Сняв лыжи, я спустился пониже и увидел далеко внизу казавшуюся совсем маленькой с такой высоты упряжку Уилла.
