Но, конечно же, они все поняли не так. Впрочем, их никогда и не заботило, верно ли они все понимают. СМИ рассказывают только то, что им хочется рассказать. У них всегда есть в запасе какая-нибудь история для читателей. И всегда будет.
Именно в тот день я поняла, что люди узнают всю правду о моей жизни лишь тогда, когда я расскажу ее сама.
В книге.
Стикер с запиской Коннор я сохранила, а журнал выбросила в мусорное ведро.
После того как не стало Селии и Гарри, моя жизнь официально лишилась какой-либо скандальности: мой новый брак был вполне целомудренным и крепким.
Я, Эвелин Хьюго, превратилась в скучную пожилую даму.
Следующие одиннадцать лет мы с Робертом прожили, повторюсь, в дружеском браке. В середине 2000-х мы переехали на Манхэттен, чтобы быть ближе к Коннор. Сделали ремонт в этой квартире, пожертвовали некоторую сумму из средств Селии ЛГБТ-организациям и центру, занимавшемуся исследованиями болезней легких.
Каждое Рождество мы устраивали в Нью-Йорке благотворительный вечер для организаций юных беспризорников. После долгих лет, проведенных на тихом пляже, было приятно снова в какой-то мере ощутить себя членами общества.
Но больше всего меня заботила Коннор.
Шаг за шагом моя дочь поднималась вверх по карьерной лестнице в «Меррилл Линч». Но затем, вскоре после того, как мы с Робертом вернулись в Нью-Йорк, призналась ему, что ненавидит мир финансов и что ей придется уйти. Он расстроился из-за того, что ее не радует то, что радует его. Но он никогда не разочаровывался в ней.
Роберт был первым, кто поздравил мою дочь, когда она начала преподавать в Уортонской школе бизнеса. Коннор так никогда и не узнала, что этому поспособствовали несколько его звонков. Он не хотел, чтобы она знала. Он хотел лишь помочь ей – помочь всеми доступными ему средствами. И он помогал ей – с любовью, от всей души – до того самого дня, как умер в возрасте восьмидесяти одного года.
На его похоронах Коннор произнесла панегирик. Ее парень, Грег, был одним из тех, кто нес гроб. Затем они с Грегом немного погостили у меня.
– Мам, после семи мужей я не уверена, что ты сможешь жить одна, – сказала она, сидя у меня в столовой, за тем самым столом, за которым сама сидела когда-то на высоком детском стульчике с Гарри, Джоном и мной.
– Я жила весьма насыщенной жизнью еще до того, как ты родилась, – ответила я. – Мне не впервой жить одной – смогу и теперь. Вам с Грегом следует пожить для себя. Правда.
Но едва за ними закрылась дверь, как я поняла, сколь огромна и тиха эта квартира.
Тогда-то я и наняла Грейс.
От Гарри, Селии, а теперь еще и Роберта я унаследовала десятки миллионов, а баловать мне оставалось только лишь Коннор, так что, помимо нее, я взяла на себя заботу еще и о Грейс и ее семье. Я счастлива оттого, что могу приносить счастье им, давать им немного той роскоши, среди которой я сама жила на протяжении почти всей моей жизни.
Жить одной не так уж и плохо, когда ты к этому привыкаешь. А жить в большой квартире вроде этой… ну, я сохранила ее потому, что хотела передать Коннор, но мне и самой кое-что в ней нравится. Конечно, она нравилась мне гораздо больше, когда Коннор оставалась здесь на ночь, особенно после их разрыва с Грегом.
Интересную жизнь вполне можно устроить, давая благотворительные обеды и коллекционируя предметы искусства. Какова бы ни была правда, найти способ жить счастливо можно всегда.
До того дня, как умрет твоя дочь.
Два с половиной года тому назад, когда Коннор исполнилось тридцать девять, у нее диагностировали рак молочной железы – уже на поздней стадии. Врачи давали ей всего несколько месяцев. Я знала, каково это – сознавать, что единственный человек, которого ты любишь, покинет этот мир гораздо раньше тебя, но оказалась не готовой к той боли, которую испытывала, наблюдая за страданиями дочери.
Я держала ее, когда ее рвало после химиотерапии, закутывала в одеяла, когда ей было так холодно, что она плакала. Я целовала ее в лобик, словно она опять была моей маленькой девочкой, потому что всегда оставалась для меня маленькой девочкой.
Каждый божий день я говорила ей, что ее жизнь для меня – величайшее счастье на свете, что я пришла в этот мир не для того, чтобы сниматься в кино или носить изумрудно-зеленые платья и приветственно махать рукой толпам своих почитателей, но чтобы быть ее матерью.
Я сидела у ее больничной постели.
– Никогда в жизни я не испытывала такой гордости, как в тот день, когда родилась ты.
– Знаю, – ответила она. – И всегда знала.
После смерти ее отца я взяла для себя за правило никогда ей не лгать. У нас были абсолютно доверительные отношения. Она знала, что любима, знала, что изменила мою жизнь, что изменила весь мир.
Она прожила еще полтора года.
И когда ее опустили в землю рядом с ее отцом, я рыдала так, как не рыдала никогда прежде.
Опустошающая роскошь паники настигла меня.
И она не ушла.
Вот и конец моей истории. Потеряв всех, кого когда-либо любила, я живу в большой, красивой квартире в Верхнем Ист-Сайде, вспоминая тех, кто что-либо значил для меня.
