— Ну, вы же знаете, что я раньше… — Володя совсем смешался и понурил голову. — В общем, там, говорят, надо сперва мандатную комиссию проходить. Верно?
— А-а-а… Так ты вот о чем… Комиссию, конечно, проходить надо. — Юрий Николаевич, ругнув себя, повнимательнее вгляделся в смущенное Володино лицо и положил ему руку на плечо: «А у этого пилота, видать, нечто более серьезное… Ишь ты, шельмец, уже и про мандатную комиссию успел разузнать у кого-то!» — М-м-м-да-а-а… Я сначала вот что хочу сказать тебе, Владимир. Ты привыкай судить о людях не по их прошлым грехам да заслугам, а по нынешним. Тогда, пожалуй, и люди о тебе так же судить будут. Но о прошлом забывать все же не следует, хотя бы для того, чтобы не повторять былых ошибок в настоящем и будущем. Что же касается мандатной комиссии, то тебе об этом рановато еще беспокоиться. Надо школу кончить. Ты учись, Владимир, пока только учись… Ну, а потом мы постараемся сделать все возможное, чтобы тебя обязательно приняли в летное училище… Да и невозможное — тоже сделаем, — помедлив, с улыбкой добавил Юрий Николаевич.
Когда-то Мизюка поражала настойчивость мальчишки и радовало его упорство в постижении школьных премудростей. Ведь прежде-то все у него шло через пень-колоду. Жизненные университеты, конечно, университетами… Быть может, помимо всего прочего, они как-то и способствовали общему его развитию. Но вот обычного, школьного образования было у паренька, как говорится, четыре класса да пятый коридор. Однако даже за эти месяцы, проведенные им в детском доме, стало заметно, как выровнялся Володя Лысенко. Хотя, понятно, он и не сумел догнать своих сверстников, которые, в общем-то, никогда не прерывали учебу…
Теперь же окончательно рухнули Володины мечты.
Но разве только его одного?!
Кто бы мог предсказать, что вскоре все пойдет прахом? Город захватят немцы. Едва ли не половину воспитанников угонят на чужбину. Некоторые сами разбредутся по селам. А те, что покуда еще держатся в детском доме, будут постепенно превращаться в привычных воришек и попрошаек. Впрочем, нет. Почему же — превращаться? Они уже превратились.
Да-да… Превратились, как это ни прискорбно. Немало светлых надежд погубила война. Сколько же судеб она исковеркала? Ну, а кое-кого так и вовсе наизнанку вывернула. Как наждаком, со шкурой и мясом, содрала внешний благопристойный лоск и обнажила самое нутро — самое что ни на есть потаенное, во глубине сокрытое и отвратительно смердящее вдруг вывалилось наружу. Вот он я каков — глядите!..
Так неужто все это могло обойти стороной восприимчивые детские сердца, не коснуться незащищенных ребячьих душ? Нет, конечно… От приметливого детского глаза ни единая тайная червоточинка не ускользнет, самый тихий шепоток мимо чуткого уха не пролетит. А память детская как губка — она моментально все впитывает.
И нет ничего сверхъестественного в том, что и среди них отыскался такой вот своекорыстный, жестокий и негодный человечек, как Валентин Щур, — между прочим, его, Мизюка, воспитанник!..
Вероятно, ты сам недостаточно сил на ребят тратил, плохо знал их наклонности, характеры, привычки. Вообще невнимательно к ним относился и воспитывал спустя рукава… Но много ли проку казнить себя задним числом? Да и поздновато сейчас казниться. Нужно заботиться о том, как спасать детей… Хотя постой-ка, постой… Спасать?.. От чего? От войны, от угона в неволю, от надвигающейся зимы, от болезней, от вшей, от голода, от подлости?.. Уберечь их как-то от всего этого, укрыть… М-м-м-да-а-а… Спаситель нашелся!.. Но ведь именно это как раз и составляет, к великому сожалению, окружающую ребят нынешнюю жизнь. И разве сможет он либо кто-нибудь другой, пусть более опытный и сильный, уберечь и спасти детей от самой жизни, каковой бы ужасной она ни была? Нет, конечно же это невозможно. От творящегося вокруг зла не отгородишь ребят никакой стеной. Они все увидят, все узнают, все поймут. Важно только, чтобы и в самых тяжких условиях они не потеряли веры в людскую доброту, порядочность и сами оставались людьми…
Да-да, людьми… Добрыми и честными людьми. Все они, вот эти оборванные и неприкаянные ребятишки, в чьих не по-детски остывших глазах словно бы прижилась уже какая-то зверушечья недоверчивость, вечное ожидание пинка, окрика, должны сохранить в цепкой памяти своей — для будущего — не одни лишь горестные воспоминания о выпавших им на долю многих мытарствах да невзгодах, но и что-то иное, светлое, быть может; способное затем — в той, будущей и, несомненно, радостной их жизни — бросить на мрачные эти дни теплый отблеск людской заботы, внимания и ласки, чтобы каждый из них не ожесточился в горе своем, не замкнулся, а сумел бы потом приветить обиженного, защитить слабого, накормить голодного…
Да-да, каждый из них. Всяк, без исключения.
