Просто Валька решил чуток позабавиться, подразнить бывшую вожатую, пускай пацаны слегка посмеются над ней, когда поглядят и послушают, как станет она нынче перед всеми изворачиваться, как ужом юлить начнет. Это ведь тебе не чувствительные стишки у костра со слезою в голосе почитывать о каком-то там пацане, которого будто бы собственный, кажется, батя в избе ножичком втихаря запорол; не курцов из спальни за шивороты к директору в канцелярию таскать да на детдомовской линейке ломаться, высокое начальство из себя на виду корчить: «Рапорт принят, рапорт сдан!..» Вот он тебе, весь твой рапорт липовый!..
Однако получилось что-то несуразное. Никак этого Валька не ожидал.
Похоже было, что и сам Юрий Николаевич не на шутку перетрухнул. Риточка с ходу в плач ударилась. Тетя Фрося драной кошкой взъярилась. А пацаны не смеются. Даже вон те, оглоеды, шакалы все эти, которых он, Валька, всегда щедро подкармливал, рожи свои воротят… Ну, ладно… Хорошо… Завтра, когда он опять из села хлебушек приволокет, посмотрим, что они запоют…
Валька лениво так потянулся, зевнул, вроде бы ему спать захотелось, и скоренько, волчьим зырком из-под локтя, оглядел столовку.
Мизюк уже вернулся к своему столу; сидел, сгорбатившись, позабыв, наверное, о стынущей у него под носом овсянке. Полина Карповна с Людмилой Степановной очи долу потупили; отужинать успели обе воспетки, платочками губки свои промокают. Славка Комок в окно уставился, будто бы что-то интересное там узрел. Так-так… Все правильно. Знает Комочек, чей хлебушек сожрал, а потому и помалкивает…
Но тут Валька Щур как на ржавый гвоздь в доске напоролся. Из дальнего угла столовки смотрел на него, подперев рукой подбородок, Володя Лысенко. Как-то уж очень задумчиво смотрел он на Вальку Щура, словно бы даже с некоторым сожалением и грустью.
— Пойдем-ка, Щуренок, выйдем, — негромко сказал наконец Володя, первым из ребят нарушая эту угнетающую всех тишину. — Потолковать с тобой кой о чем надо. Пошли…
Не глядя больше в сторону Вальки Щура, он неторопливо направился к выходу. За Володей молчком поднялись со своих табуреток Иван Морозовский, Генка Семенов, и Славка Комов позади других пацанов тоже пристроился…
Щур с надеждой взглянул на Мизюка, но директор сделал вид, что ничего особенного в поведении ребят не заметил. Ну, поужинали и пошли себе в спальню. Что же тут такого?
Валька посидел еще малость, потом вздохнул и вроде бы нехотя, будто одолжение кому-то делая, поплелся к двери.
— Юрий Николаевич, я сейчас же пойду за ними! — потревоженной наседкой вскинулась Людмила Степановна, нервно комкая платочек. — Они изобьют мальчика!.. Что же делать, боже мой? Они ведь могут даже его убить! Надо немедленно как-то помешать этому!..
— Не волнуйтесь, пожалуйста, Людмила Степановна, — размеренным тоном произнес Мизюк, успокоительно прикасаясь к ее руке. — Сядьте и никуда не ходите. Не мешайте им. Никого они не убьют. В иных вещах эти ребята разбираются гораздо лучше, чем мы с вами… Да и действуют гораздо решительнее. Во всяком случае, Лысенко…
Тихий этот паренек появился в здешнем специализированном детском доме не совсем обычным порядком, незадолго до начала войны, весной. Новичков всегда привозили в детдом по нескольку человек за раз, скопом. А Володя приехал в одиночку.
Вернее, привез его сюда Мизюк.
Сам еще как следует не оглядевшийся на новом месте, Юрий Николаевич ездил тогда в Киев, «утрясать» кое-какие вопросы, связанные в основном с утверждением его в хлопотной должности директора и посему требовавшие обязательного личного присутствия.
На обратном пути завернул он к бывшему своему сослуживцу по давней и нелегкой работе в Чрезвычайной комиссии по борьбе с беспризорностью. Сослуживец к тому времени уже не первый год заведовал знаменитым среди окрестной шпаны детприемником в Пуще Водице.
Попасть в Пущу Водицу означало для всякого сорванца, с одной стороны, — весьма лестное самолюбию признание немалых твоих «заслуг» в нарушении закона и общественного спокойствия, но, с другой, — неизбежное расставание на вполне определенный срок со столь желанной свободой, о которой грезили втайне даже упитанные и чистенькие счастливчики из различных образцово-показательных детских домов.
Вот этот заведующий и подбил Мизюка взять Володю Лысенко с собой.
— Ты, конечно, сам прекрасно знаешь, — увещевал он Юрия Николаевича за стаканом крепкого чая в канцелярии детприемника, — что публика тут у меня подбирается исключительная. Да и крестник этот мой, которого я хочу тебе рекомендовать, прямо скажу, — не голубок сизокрылый. Отменные университеты мальчишка прошел. Но, — как бы тебе это попроще объяснить? — душа у него, понимаешь ли, до конца не очерствела, коркой ледяной покуда еще не покрылась, что ли. Ее отогреть можно…
— Так ведь у меня тоже не парник оранжерейный, — попробовал отгородиться неуклюжей шуткой Юрий Николаевич. — Своих архаровцев хоть отбавляй.
