Очень тоскливо и жалко себя сделалось Славке, едва лишь представил он ужасную эту картину. А еще жальче — когда подумал о том, как дошла бы весть о его смерти в детдом, как запечалились бы о нем сестра Зоя, тетя Фрося, которой он дров не добыл… Может, и Юрий Николаевич опечалился бы, Мороз и остальные пацаны… Но сам он об этом так никогда и не узнал бы и никого из них не увидел, потому как — насовсем помер… Да-а… Плохо, конечно, лежать мертвым. Хужей-то и вовсе уже некуда…
Глаза у парнишки слегка увлажнились, защипало под веками, в носу засвербело. Но все-таки Славка не дал воли своей жалости, шмыгнул носом и рукавом утерся. Хватит нюни-то распускать! Не маленький.
Ничего страшного с тобою не стряслось. Чего ж без толку живьем себя оплакивать? Целый ты и невредимый. А поэтому о другом надобно заботиться, покуда живой, — о деле мозгами шевелить. Не приволокешь на кухню дровишек, ребята тебя в покое не оставят. Вот тогда и нанюнишься, сколько твоей душеньке будет угодно…
Славка выбрался из-за короба. Глянул вокруг — тихо, Расслабясь телом, всей одежкой своей разом, по-собачьему, встряхнулся, чтобы закравшийся под тряпки холодок прогнать. И, ни о чем больше не раздумывая, решительно зашагал к тем домам, которые сохранились на кривых забазарных улочках и раньше тут пустовали. В то время, летом еще, когда Славка с Морозом годную на костер посудину здесь промышляли и от немцев в погребе прятались, — на улочках этих и повсюду разного деревянного хлама было невпроворот…
Теперь, однако, нигде ни щепочки нету. Разбитые дома по бревнышкам растащили, а в уцелевших — какие-то люди давно уже обитали. Прежние ли хозяева в них возвратились либо новые прижились — значения для парнишки это не имело. Важно было то, что у некоторых домов да сараев едва ли не под самые крыши громоздились аккуратно выложенные поленницы. Со стороны посмотреть — прямо завидки берут: живут же люди! По одному хотя бы полешку с каждой такой горушки снять — убыль невелика. Впрочем, подобраться к дровам с улицы незамеченным почти никакой надежды не было. То бабка в окошко зырит, то в открытых сенях ведрами стучат, то во дворе кто-нибудь топчется. Но чем черт не шутит!..
И, продвигаясь от дома к дому, Славка Комов зорко дворы и поленницы эти оглядывал, выискивая безопасные к ним подступы и прикидывая возможные пути отступления. Снова нарываться на неожиданности было ему не резон. И так страху вдосталь натерпелся. Опыт — он даром никому не дается. А Славка сейчас полагал себя умудренным этим опытом, ученым, и действовать хотел наверняка.
Вот тут-то с ним чудо и произошло.
— Мальчик! Подойди-ка ко мне, мальчик! — приятным голосом кликала кого-то вышедшая на крылечко дома чисто одетая, нестарая женщина, явно не здешнего, забазарного, вида. — Я же к тебе обращаюсь, мальчик. Разве ты меня не слышишь?..
Ковыляя потихоньку мимо ее двора, Славка Комов пусто так на женщину эту, чистую, глянул, но затем его все же любопытство одолело: какого такого мальчика она там зовет? Он совсем сбавил шаг, завертел головой, аж шапочные завязки разлетелись, но никого вблизи не увидел. Стран-но это было и непонятно.
А женщина та, не здешняя, доброжелательно улыбалась кому-то, — должно быть, тому пацану, который у него за спиной теперь дурака валял, — и призывно тонкой ручкой своей помахивала…
Вконец растерялся парнишка, столбом застрял посреди улицы, напротив калитки.
— Ну, что же ты стоишь?.. Не бойся, мальчик, входи, — приятно сказала женщина.
И только тогда Славка кое-как сообразил, что улыбка ее ободряющая, и плавные жесты, и мягкие слова — все это относится именно к нему.
«Ишь ты!.. Мальчик…» — Славка недоверчиво хмыкнул и носом повел. Давненько его никто таким словом не называл. Чаще, как завхоз Вегеринский: босяком, уркаганом да еще шаромыжником. Чегой-то ей от него потребовалось? А вдруг это та самая тетка, что с немцем в будке была?.. Да нет, не похожа она вроде… Тощая уж больно… От такой он всегда сквозануть успеет…
Славка опять исподлобья окинул ее критическим взглядом и, успокоенный, но все-таки слегка дичась, прошел через двор по дорожке, вступил на крыльцо.
— Ты не смог бы мне помочь, мальчик?.. Вот… — Женщина отодвинулась и указала на пол в сенях.
Там, в просторном оцинкованном тазу, спутанный по ногам обрывком грязного бинта, смирно лежал, завалясь на бок, пышной золотисто-бархатной расцветки петух. Шея его была длинно вытянута, острый клюв широко открыт, одно крыло косо распущено. А из-под свесившегося и кроваво набрякшего рубчатого гребня он вопрошающе жег мальчишку еще не пролитой каплей черного глаза. По всему было видать — долгонько маяться пришлось повязанной птице в тазу…
— А чего это с ним? Заболел он у вас? — участливо полюбопытствовал Славка. — Или уже подох?
