…У сарая, в мусорном раздолье, Славка разыскал мягкую проволоку и туго-натуго — чтобы при дальней ходьбе не растрясти — оплел ею уложенные острыми ребрами внутрь, притиснутые впритирку одно к одному стылые поленца. Ладная получилась у парнишки вязаночка, обхватистая. Свисала, правда, с нее лохмотьями, бугрилась кое-где наростами завитая в трубку, рваная кора, но в этом беды особой не было, а наоборот, — может, дровяную жесткость маленько смягчит, не так сильно горб тебе намозолит…
И все это время, покуда Славка проволоку искал, выбирал себе чурбачки поровнее и колдовал над вязанкой, — он то и дело украдкой посматривал на открытую дверь сеней, откуда изредка ветерком рыжие перья выносило. Женщина там уже петуха своего дощипывала, даже кипятком не обдав. Заранее кастрюльку воды на плиту поставить не догадалась, что ли… Хотя зачем же ей было его ошпаривать-то? Он и так, наверное, захолонуть у нее не успел…
Только на то место, где возле не под самый комель срезанного и рогато растопыренного узловатого — в потеках клея — вишневого пенька, с которого потом сорвалась безголовая птица и, плотно колотясь всем телом оземь, недолго еще вскидывалась там на спутанных ногах, переворачиваясь и с треском ломая хлопающие крылья, — вокруг по белому снегу будто кто-то щедро спелой ягодой сыпанул, — туда парнишка старался не смотреть вовсе.
Обходил он это место глазами либо скользил по нему мельком, словно никакого интереса оно для него не представляло. Торчит там какой-то разлапистый чуть не посередке двора — ну, и пускай себе торчит…
И женщина та, не здешняя, совсем на крыльцо не высовывалась: то ли в кухню ушла, петуха своего ощипанного варить, то ли по какой другой причине — Славке было неизвестно. Но ему почему-то казалось, что она нарочно в дому укрылась и ждет, когда же он наконец со двора уберется. А на дровишки эти ей, конечно, наплевать — да и сколько он на себе их упрет-то? — не жалко…
Ни она видеть его не хотела, ни он ее. Сейчас, когда все было сделано, Славка понимал, что скрывать свою брезгливую неприязнь к нему эта женщина больше не станет, а вот-вот прогонит его взашей. И потому, взвалив на плечи туго упакованную вязаночку, он торопливо потопал мимо крыльца на улицу, воротясь от распахнутой двери, — а вдруг женщина эта передумает и скажет, чтобы он дрова обратно положил?
Муторно было на сердце у паренька, и даже удача не радовала. Не терпелось ему поскорее отойти подальше от подворья не здешней этой женщины, вроде бы содеял он там что-то преступное, осквернившее душу его на веки веков и от чего не имелось уже никакой возможности избавиться. Будто от коричневых пятен на руках, когда с грецких орехов сочную кожуру обдираешь, — потом ни песочком от пятен этих не отскрестись, ни мылами не отмыться.
«А-а, подумаешь, делов-то!.. Экая важность — петуха на пеньке зарубил! — отмахивался от тягостного этого ощущения пригнетенный вязанкой Славка, часто подергивая плечом и подкидывая дровишки себе на горб, повыше. — Вона тогда на той улочке, через огород отсюдова, старого Вацека из винтовки застрелили… И на фронте небось тоже каждый день людей убивают… Ну, может, на фронте-то и не совсем чтобы людей, а врагов — да не все ли равно?..»
Однако не обретал он себе утешения в отвлеченных своих раздумьях, не снисходило на мальчишку от них покоя. Ведь что же с того, если какому-нибудь полицаю или немцу старого человека убить — как два пальца за углом обрызгать? Гробанут и забудут обо всем тут же. А вот ему самому от петуха этого, проклятущего, до сих пор не отделаться. Так и мерещится, как он, лежа на боку, когтистыми своими лапами снег от себя отбрыкивает — ра-а-аз, ра-а-аз…
И пацану думалось теперь, что перед ним до скончания его дней будут неотступно маячить — и снег этот белый, и красные капли на нем…
Лишь одно немного взбадривало Славку Комова, заставляло на некоторое время забываться и шагать веселее, — грядущая тети Фросина похвала.
Впрочем, надеялся он и на более существенную поварихину благодарность: перловки утрешней мисочку думалось ему получить, потому что тетя Фрося обычно не всю кашу пацанам за завтраком из котла выгребала, а оставляла маленько на донышке, чтобы подкормить самых добычливых своих дровоносов, — либо, на худой конец, хотя бы в обед добавочный черпачок супу у нее выканючить.
