Впрочем, Славке, конечно, тем более неведомы были эти неясные даже для нее самой побуждения, и он все порывался поговорить с Зоей о том нерусском замухрышистом красноармейце, который показался им особенно несчастным и жалким. Теперь Славка почему-то был окончательно убежден в том, что именно этот красноармеец просил у них воды, надеялся на их помощь, а они как будто бы обманули его или вроде бы пожадничали…
— Но мы же не виноваты! Скажешь, нет? — возбужденно говорил он Зое. — Вот если бы у нас была вода, тогда, понятно, совсем другое дело… Мы ведь отдали бы ему воду, правда?..
— Да перестанешь ты или нет? Заладил свое — если бы да кабы!.. Надоел уже, — ворчливо отвечала Зоя. — Ну, конечно, отдали бы. Можешь не беспокоиться.
Славка ненадолго умолкал, а потом опять мысленно возвращался к пережитому потрясению, вновь испытывал томящее чувство вины, видел перед собой изможденные лица пленных, измученные их глаза. И непреодолимое желание его оправдаться — если уж не перед ними, то хотя бы перед сестрой, быть понятым ею и прощенным — чем-то напоминало навязчивое стремление потрогать острую зазубринку глубоко засевшей под кожу занозы, чтобы еще и еще раз ощутить мучительную, пронизывающую боль…
А к селу они подошли уже на закате дня. Солнце пропало за околицей, вернее, укрылось за сплошной стеной вишневых и яблоневых садов. Но небо в той стороне все еще золотисто алело, пунцово просвечивало сквозь частую листву, хотя над головами ребят почти совсем обесцветилось, стало прозрачно-сизым, а ближе к восходу — там, где уже лучисто блестела в вышине и, помигивая, дрожала над затуманившимися полями и перелесками зеленоватая капля одинокой ранней звезды, — сгустившаяся синева помутнела, наполняясь мраком. И как раз оттуда, из омраченных небесных глубин, рвались к зениту, словно выброшенные беззвучным взрывом, стремительные волокнистые облака, лохматые края которых приняли сиреневый оттенок…
Судя по всему, это было не потревоженное войной, большое и богатое село.
Вдоль его просторной улицы, по правую и левую руку, за плетеными оградками приветливо белели крытые соломой хаты. У ступенчатых перелазов и по дворам цвели розоватые мальвы; под клунями, искоса заглядывая в приоткрытые двери, расхаживали, готовясь к ночлегу, пестрые куры; откуда-то слышались шумные коровьи вздохи, бряканье подойника, нетерпеливый перестук копыт и суетливая поросячья возня.
А издалека, будто и не с этой уже улицы, доносился напевный голос женщины, которая скликала припозднившихся на выгоне уток: «Пуленьки вы мои, пуленьки!.. Пуль-пуль-пуль-пуль-пуль-пу-у-у-у-уль!..»
Голос женщины то возвышался, то затихал. А копошившийся весь день на том травянистом выгоне утиный выводок построился в шеренгу и неторопливо, с молчаливым достоинством шествовал теперь вперевалку посреди бесконечной улицы на знакомый и ласковый зов хозяйки.
Нет, конечно же не было в этом селе никакой войны! Да разве ж могла прогромыхать по здешним местам война, если так по-вечернему светло и мирно было вокруг; так уютно белели мазаные стены хат; и каждый звук, рождавшийся в прохладном и чистом воздухе, казался каким-то мягким, округлым и вроде бы переполненным благостным покоем, довольством и сытой домовитостью?..
Жестокая в слепой своей беспощадности война прокатилась по другим дорогам, другим селам, сожгла и порушила другие дома. А здесь ее, видать, и в помине-то не было. Обошла она это счастливое село стороной…
Но Славка и Зоя как только вступили на его широкую улицу — где острыми пиками торчали вдалеке верхушки пирамидальных тополей, кособочились у криниц корявые плакучие вербы и где ни единой живой души не было заметно, хотя за поблекшими закатными окнами, за плетнями и вишенниками, во дворах и на огородах, в клунях и хатах — повсюду ощущалось неутихающее движение, спорая привычная работа, — они почему-то оробели и почувствовали себя так, словно забрели в это село случайно, по ошибке, невольно нарушив чей-то строгий запрет. Им казалось, что первый же повстречавшийся на пути человек непременно остановит их, начнет выяснять, кто они и как сюда попали, а потом станет ругаться или, может быть, даже побьет. И само собой, конечно, было понятно, что недобрый тот человек прогонит их из этого мирного, почти что сказочно заколдованного села…
Но никто не попадался им навстречу, не останавливал их и не расспрашивал ни о чем. Да и останавливать-то было некому. Все были заняты повседневной вечерней работой, домашними своими делами — пусто было в селе… Так и шли они в настороженном одиночестве от подворья к подворью, сторонясь приоткрытых жердяных ворот — то ли злых собак опасаясь, то ли ожидая еще невесть какой для себя беды.
Зоя держалась посмелее. Она взяла Славку за руку и едва ли не силком тащила его за собой. А он уже откровенно трусил, даже пробовал упираться слегка, спотыкаясь понарошке и загребая босыми ногами теплую пыль.
