И по обеим сторонам дороги, вслед за повозкой, оскальзываясь на осыпающихся обочинах, неспешно шагали друг за другом немецкие солдаты. Их серые от пыли френчи тоже были расстегнуты, рукава засучены до локтей, просторные штанины пузырились над широкими голенищами порыжевших сапог. На груди у солдат болтались автоматы, к поясам были приторочены продолговатые гофрированные коробки противогазов.
Некоторые солдаты шли с непокрытыми головами, засунув пропотевшие свои пилотки под ослабленные, отяжеленные подсумками и противогазами, белеющие алюминиевыми пряжками ремни. И светлые волосы этих, идущих вразвалку, немцев с необычной, какой-то обособленной резкостью отличались от обветренных, потемневших от пыли и пота, их бурых лиц и рук, словно головы солдат были обмотаны бинтами, наспех завязанные концы которых растрепались по ветру.
Немцы громко и весело переговаривались между собой на ходу, иногда задерживались, оборачиваясь, выкрикивали что-то, хрипло и коротко, и тогда в угрожающих их голосах слышались усталость и злость…
Но все-таки, если бы теперь неподалеку от Зои и Славки шагали бы только вот эти, увешенные автоматами, тесаками и противогазами, одетые в непривычную форму солдаты, которые оставляли после себя на песке четкие отпечатки подбитых гранеными металлическими шипами подошв и выкрикивали отрывистые угрожающие слова на непонятном, чужом языке, — ребята не особо поразились бы этому да, пожалуй, и не слишком бы напугались…
Ведь с тех пор, как Зоя и Славка тайком ушли из детского дома, прихватив с собою пару казенных шерстяных одеял, одно из которых они в первом же селе обменяли на хлеб и сало, им не однажды приходилось уступать дорогу то мотоциклам, то грузовикам, то пешим колоннам. Но проезжающие и проходящие мимо немцы, казалось, вовсе не замечали двух ребятишек, терпеливо стоящих у обочины, а если и замечали, то смотрели на них безразлично, как на придорожные столбики, что изредка попадались на пути — в низинках, у мостов или на перекрестках.
Правда, иной раз на отчужденных лицах солдат все же появлялось мимолетное любопытство. Немцы со смехом указывали друг другу на детей, махали руками, случалось, кидали на обочину обломки шоколадок.
Славка не решался их поднимать, пока Зоя не растолковала ему, что шоколад им бросают не простые солдаты, а конечно же бывшие немецкие рабочие, которые ни за что на свете не согласились бы воевать против наших, но капиталисты их заставили.
Славка верил сестре. Верил он и директору детдома, Юрию Николаевичу Мизюку, который перед самым приходом немцев говорил, что война должна вскоре кончиться, так как в Германии рабочие на заводах насыпают в снаряды и бомбы песок вместо динамита. Бомбы эти и снаряды, понятно, не взрываются, а когда наши их разряжают, то внутри находят записки: «Чем можем — тем поможем…» Но, несмотря на столь явную помощь немецких рабочих, война почему-то все продолжалась и продолжалась…
Славке трудно было уразуметь, отчего так происходит. А сама Германия представлялась ему в общем-то даже и не страной, в которой живут капиталисты и рабочие, есть города и села, заводы и поля, а неким огороженным пространством, откуда через множество ворот бесконечными потоками растекаются во все стороны вооруженные автоматами солдаты, крытые брезентом грузовики, мотоциклы, с установленными на колясках пулеметами, конные обозы, пушки, танки…
Вот и сейчас перед ними проходили немецкие солдаты с тускло поблескивающими воронеными автоматами на шеях — две редкие цепочки по обеим сторонам дороги, — но между этими цепочками по глубоким колеям брели, увязая в песке, какие-то одетые в лохмотья, изможденные люди, которые вовсе не были похожи на солдат. Их осунувшиеся лица казались одинаковыми и совсем черными. Оружия у них не было, да и шли они уж как-то очень не по-военному, вразброд — то вроде бы не спеша, растягиваясь, но после угрожающих окликов немцев торопливо вскидывались, плотнились вподбежку, чуть ли не наступая на ноги один другому и сталкиваясь плечами.
А когда Зоя, ухватив его за руку, едва слышным, сдавленным шепотом проговорила: «Смотри, наши…» — Славка медленно, как во сне, оглянулся, ожидая увидеть выскакивающих из-за сосен и бегущих к дороге красноармейцев, с винтовками наперевес, и испытывая мгновенный опустошающий озноб от радостного и жуткого предчувствия беспорядочных выстрелов, суматохи и криков, — но никого не увидел.
— Где же твои наши? — разочарованно, однако и с некоторым облегчением в душе спросил Славка. — Ведь это же немцы идут. Разве ты не видишь? Немцы…
— Это они пленных гонят, дурак, — погромче сказала Зоя, отпустив его руку.
— Каких пленных? — с недоумением, как бы все еще не понимая сестру, спросил он.
— Да наших же, господи! Наших… Ты чего — совсем у меня ослеп, что ли?
