Славка растерянно притих, а сердце его вдруг забухало где-то у самого горла. Правда, ему сперва показалось, что Валька всего лишь поправляет постели, блюдет порядок, как это делали когда-то дежурные по спальням, разглаживая стрелки завернутых конвертами простыней и выравнивая-по ниточке треугольники сложенных полотенец. Но он тут же сообразил, что никаких теперь дежурств нет, а на всяческие «стрелки», «конверты» и «треугольники», равно как и на прочую галантерейность, пацанам давным-давно наплевать с самой высокой колокольни.
Просто, пользуясь удобным случаем, Валька Щур, как не совсем, быть может, деликатно выражались ребята, наводил в спальне «тихий шмон».
Никогда не ограничивающая себя особливо жесткими морально-этическими соображениями на базаре, возле маслобойки и даже в школьной раздевалке, бесшабашная детдомовская братва с неизменной суровостью карала уличенных в подобном преступлении неискушенных новичков, навсегда отбивая у них охотку к безобидному домашнему воровству.
Однако Валька Щур не был в детдоме новичком. Он и сам не единожды участвовал в исполнении безжалостных мальчишеских приговоров. А теперь, выходит, что это именно он…
Славка сел на постели.
Щур медленно выпрямился, сжимая кулаки, взглянул на него испуганными глазами, но быстро справился с собой и, разболтанно вихляясь, вразвалочку приблизился к Славкиной кровати.
— А-а-а… это ты?.. С воли, значит, притопал… Ну, здорово, Комочек! — Он как ни в чем не бывало протянул руку ошарашенному Славке. — Пуговица у меня, гад буду, оторвалась и закатилась куда-то, — с недоброй насмешечкой в голосе сказал Валька. — Ты ее тут не видел, а?..
— Нет, не видел, — поспешно, с самому себе противной готовностью отозвался Славка, пожимая зачем-то руку Щура и понимая, конечно, что тот вовсе не о пуговице его спрашивает, потому что никакой пуговицы Валька здесь не терял, а как бы предупреждает о чем-то и угрожает ему. И, внезапно пугаясь этой не высказанной Щуром угрозы, Славка торопливо и заискивающе повторил: — Нет-нет… Не видал я никакой пуговицы… Ну, что ты, Вальк?..
— Смотри, Комок! Найдешь пуговицу — отдай. Не то, гад буду, глаз выколупаю! — уже с откровенной насмешкой сказал ему Валька Щур, отходя к порогу и поднимая свою сумку.
Валькина кровать стояла по левую сторону прохода, за круглой, до половины обернутой темной, блестящей жестью голландкой, которая выпирала своим гладким, лоснящимся брюхом чуть ли не к самой двери и занимала почти весь угол спальни.
Это было не очень-то удобное, но вроде бы отгороженное от всей остальной комнаты место. Во всяком случае, если Щур отворачивался к печке и принимался колдовать над торбой или позвякивать ложкой о котелок, настырная и шустроглазая пацанва никак не могла разглядеть, чем занимается там Валька, в своем запечном углу, и что он нынче сварганил себе на сон грядущий.
До войны на этой кровати спал Женька Першин, худенький, затюканный жизнью парнишка. Он как-то по-собачьи сжимался и приседал, когда кто-нибудь из воспитателей решал по забывчивости приласкать Женьку, погладить его по голове. А ребята так и вовсе считали Женьку «чокнутым».
Такому, конечно, самое место было у порога, где зимой из раскочегаренной топки выстреливало искрами; на проржавевший железный лист высыпался из поддувала угольный шлак и пепел; вокруг валялся растопочный мусор; было мокро от воды, которой смачивали антрацитовую крошку; а от выжженного, в черных буграх и язвинах, пола даже летом остро воняло мочой и каменноугольной гарью.
Но по теперешним, причудливо изменившимся меркам этот затхлый, однако же и укромный закуток сулил своему хозяину определенные преимущества перед прочей голоштанной мелкотой, у которой все на виду — гляди, нам прятать нечего! — и осмотрительный Валька Щур сразу это учуял. За четвертушку капустного пирога он без особого труда «махнулся» кроватями с безответным Женькой и с того дня по вечерам счастливо «гужевался» там в одиночку, сидя, сгорбатившись, в своем недоступном укрытии, как паук.
Вот и сейчас Щур устроился на постели — повернувшись спиной к Славке — и тем самым как-бы отгородился от него и от всего окружающего мира, напрочь позабыл о его существовании, занятый исследованием содержимого своей торбы. Славке было видно только, как пошевеливаются сгорбленные плечи Щура да как он кособочится, наклоняясь к сумке, выуживая что-то из бездонной ее глубины и хозяйственно раскладывая перед собой на одеяле.
Но, впрочем, на этот раз оказалось, что Валька ни о чем не забыл…
И когда в спальне собрались уже Володя Лысенко, Иван Морозовский, незаметно появился Женька Першин, вкатился вертлявый Генка Семенов и пришли другие ребята, — Щур вдруг обернулся, подмигнул пацанам и кинул через всю комнату на Славкину кровать здоровенную краюху пшеничного хлеба.
— Держи, Комок! — великодушно сказал Валька, хотя в голосе его, как послышалось Славке, проскользнули тревожные и даже вроде бы просительные нотки. — Жрать небось хочешь, а я не жадный. Разбогатеешь — отдашь… Бери, бери, Комочек, хавай да помни мою доброту!
