Славкина рука непроизвольно дернулась за подпрыгнувшей на постели краюхой, цепко и бережно, как убегающего птенца, накрыла хлеб, прижав к покатому боку матраца, чтобы не свалился на пол. И, ощутив под стиснутыми пальцами живую податливость свежего мякиша, шершавую твердость выгнутой корки, Славка уже не в силах был выпустить из своей руки брошенный ему, словно голодной собачонке, «кусок», отказаться от унизительной Щуровой подачки, хотя и прекрасно понимал, чем вызвана столь неслыханная Валькина щедрость.
— Ладно, Щур, спасибо, — проглатывая набежавшую на зубы слюну и тоже как бы со значением глядя в его настороженное лицо, сказал Славка. — Я тебе обязательно отдам. Вот только разживусь малость — и отдам. А доброту твою я запомню. Ты, Валька, не беспокойся.
— Ну, то-то же… Вот они все тут — свидетели, — Валька совсем успокоился и небрежным жестом руки обвел находившихся в спальне ребят. — Они все, понял?.. А на воле, Комочек, между прочим, тоже надо голову на плечах иметь, а не эту самую… — назидательно проговорил он, хлопая себя по штанам и кривя в насмешливом презрении тонкие свои губы. — Иначе, Комок, и тама с голодухи подохнешь. Верно я говорю, пацаны?
Но Вальке никто не ответил. Должно быть, ребята пропустили мимо ушей его слова, как и приглашение в свидетели, не расслышали или не захотели с ним связываться. Потом ведь от Щура не отлепишься, будет на каждом шагу приставать, как репей: «Нет, ты видал, как я ему хлеба давал?.. Нет, ты прямо скажи, видал?.. А?..» Жмотина он, конечно, порядочный и известный хмырь, этот Валька Щуренок. Да ну его к лешему!..
Помешкав немного, Щур опять уткнулся в свою неиссякаемую торбу, но на сей раз уже окончательно утратив всяческий интерес к происходящему в спальне.
А ребята тем временем привычно занимались своими вечерними делами: выгребали из карманов и пазух яблоки, картошку, огрызки макухи, сыпали в углы наволочек добытые на базаре жареные тыквенные семечки, переговаривались меж собой и, в общем, прикидывали на глазок — кто и чем сумел отовариться за минувший день. Судя по всему, нынешний сбор у каждого был невелик: так себе, серединка на половинку…
Некоторые ребята уже доставали из тумбочек, тащили из-под кроватей закопченные свои кастрюльки да котелки, брякали кружками-ложками. И Славке было немножко обидно, что никто не расспрашивал его ни о чем, как будто бы он и не уходил отсюда «на волю», а просто, как и они, вернулся с дневного промысла.
Один лишь Иван Морозовский, независимый коренастый паренек, с которым до этого Славка иногда вступал «в долю», хотя по-настоящему и не «корешовал», пробираясь мимо него к двери, задержался у Славкиной кровати и, как ни в чем не бывало, спросил:
— А ты чего сидишь, Комок? Припухать решил, что ли? Айда в сад!
— Да нет, Мороз… Ты уж иди… Я потом… — У Славки засвербило под веками. Он принялся путано объяснять Ивану, что у него сегодня и вовсе пусто, если не считать, конечно, Валькиной краюхи. Даже котелок и тот увели из тумбочки, пока они с Зоей гуляли по воле.
Но Иван Морозовский не стал вникать в сбивчивые его объяснения.
— Давай со мной на пару! — решительно сказал он. — Ну, чего ты, правда, как целка?.. Айда!..
Славка помешкал еще для приличия, но потом обрадованно соскочил с кровати.
И пока шли, они через двор в дальний конец сада, где в сумеречных кустах бузины уже колыхались красноватые отблески костерков, дымили печурки, — благодарный Славка не удержался и рассказал Ивану о том, как они с Зоей повстречали на дороге наших пленных, как ночевали у тетки Мотри в том нетронутом немцами, богатом селе, где потом в конторе по велению старосты Осадчука полицаи выпороли их своими ремнями, а после заставили еще сказать «спасибо» и «слава Украине…»
— Во, паскуды! — изумился Иван, вначале слушавший его довольно равнодушно. — Да за что же им, гадам, спасибо-то еще говорить было? А эта Украина ихняя для чего?..
— Не знаю…
— Значит, они над вами просто поиздевались. Ну, как вроде бы фашисты, — авторитетно заключил Иван. — А чего же ты не рванул там от них? Надо было тебе в окошко рвануть. Выпрыгнул бы запросто.
— Так ведь не один же я там был… С сеструхой, — запинаясь, уныло напомнил Славка, думая, что Мороз тут же и посмеется над ним, скажет, мол, связался с бабой, вот и получил свое. — Один бы я, конечно, от них подорвал…
Но Иван, по всей вероятности, хорошо представил себе сложное Славкино положение, понял удержавшие его от геройского побега родственные чувства к Зое, братскую солидарность и не осудил своего слабохарактерного напарника.
— Вот вместе с ней бы и рванули!.. Хотя… — Иван безнадежно взмахнул звякнувшим котелком. — Ну, да ладно, хрен с ними! Дровец давай-ка лучше с тобой поищем. А то скоро совсем темно станет…
Они отодрали от перевитого проволокой заводского забора две трухлявые снизу доски, быстренько расколошматили их об острый гранитный обломок, хищным клыком выпирающий из утрамбованной вокруг ребячьими пятками земли, и, испросив у соседей уголька, растопили свою печурку.
