О студенческих годах я знал, что они — лучшее время и счастливейшая пора. Учёба в университете виделась мне причислением к беспечному братству, чьи дни наполнены интеллектуальными спорами, любовными приключениями, добыванием случайных денег и пирушками. Студенческий билет виделся пропуском в новое и необыкновенное. Наверное, когда-то так и было: родители вспоминали студенческую юность с ностальгической нежностью, ещё я читал про студентов 1930-60-х годов, о вагантах и хиппи, и всё вместе проецировал на будущее.
Примерно на треть ожидания сбылись — в немалой степени из-за моей сознательной и настойчивой склонности видеть романтику везде, где она могла обитать без большого ущерба для здравого смысла. Но кое-что произошло и на самом деле.
В начале первого курса случился сумасшедший месяц в яблоневом саду: нас — последних из всех поколений советских студентов — отправили на уборку урожая. Тепло в том году держалось до середины октября. Дни стояли медово-солнечные, небо налилось сочной синевой и опустилось так низко, что рука не доставала до него всего чуть-чуть. Из окна двухэтажного здания, в котором поселили первокурсников, до самой дали были видны одни сады — невысокие яблони, чьи длинные ветви, гнулись дугами под тяжестью жёлто-красных плодов.
Странное здание. Кто его спроектировал, осталось загадкой. В нём не существовало и двух комнат одинакового размера: одна была рассчитана на пятерых человек, вторая — на одиннадцать, третья — на семерых, и так далее. Я попал в комнату на четверых. Её украшала квадратная, в полтора обхвата, вентиляционная труба: она выходила из стены и уходила в потолок, а стоило по ней стукнуть кулаком, возникало тревожное и похожее на дальний раскат грома — бум-м-м. Но главная странность здания заключалась в другом: мы жили на втором этаже, тогда как первый был недостроенным — в проёмах отсутствовали окна и двери, стены из крупных блоков известняка ещё не штукатурили. В одной из необитаемых помещений хранился запас металлических кроватей — стопки сеток до потолка и два ряда спинок. Здесь состоялась первая пьянка нашей группы — как и полагается первокурсникам, мы опасались быть застуканными преподавателями и с мерами конспирации на первый раз немного переборщили. Вино нового урожая тайком закупалось в ближайшем селе, в шести километрах от студенческого лагеря, и стоило оно сущие копейки — четверть стипендии за ведро.
Девчонок на нашем курсе оказалось раза в три больше, чем представителей сильного пола, вдобавок ровно на этот месяц возникла восхитительная атмосфера, когда все словно с ума посходили от любви или, по меньшей мере, от жажды влюбиться. Сведения о новых романах и безответных влюблённостях поступали каждый день, как сводки с любовного фронта. Они придавали бытию необходимую эмоциональную заострённость и порождали ожидание новых вестей — без них становилось скучно. Возникали трагические цепочки — по ним бежало электричество неразделённых страстей.
Я ощущал себя взбудоражено несчастным. Расставание с Вероникой для меня ещё не закончилось. И хотя я уже начал склоняться к мысли, что всё к лучшему, и наш разрыв — безусловное благо, всё же продолжал мучиться тонкими вторичными признаками этого вероломного события — в основном, той лёгкостью, с какой Вероника выскочила замуж. Даже не поплакав и не попросив простить её. Затем обнаружился ещё один повод досадовать — в первый момент он ошеломил меня новизной взгляда на вещи: наше расставание оказалось бесполезным. Задумываясь о том, чем пополнить свою копилку горького опыта и какой мудрый извлечь урок, я не находил ничего, кроме того никчёмного факта, что в истории с Вероникой мне стоило быть немного старше.
За неделю до окончания яблочной эпопеи мне неожиданно приснилась однокурсница по фамилии Правдина и недалеко отстоящему прозвищу Правда, — девушка с пшеничными до плеч волосами. Чаще всего она ходила в джинсах и синей штормовке, и такой мне запомнилась надолго. Точней не так: слово «правда» ещё долго у меня ассоциировалось с чем-то сине-золотым. Прозвище возникло в самом начале уборочной страды и быстро прижилось — как и всё, что происходит вначале. Удивительно, но самой Правде оно вроде бы нравилось — она охотно на него откликалась.
На первом курсе люди ещё спорят друг с другом — видимо, из-за того, что пока плохо знакомы и стремятся самоутвердиться. В тот месяц мы обсуждали всякую всячину — политику, исторические эпохи, фильмы и книги. В этих спонтанных дискуссиях Правда принимала на себя роль общей примирительницы — даже, когда этого не требовалось. Она придерживалась единственной и всегда, как ей казалось, верной позиции: истина находится посредине. Это была, так сказать, железная истина Правды.
Из всего сна запомнился лишь один фрагмент: Правда протягивала мне круглый серебряный поднос с горой шоколадных эклеров; дело происходило на какой-то альпийской лужайке, где, кажется, никто не ходил пешком, все передвигались прыжками, похожими на небольшие перелёты.
