Утром, пока мы с Димкой ещё ворочались в спальных мешках, Вася уходил за Ольгой и питьевой водой. Они возвращались где-то через час-полтора, когда мы с Зимилисом уже успевали развести костёр. Ольга готовила для нас завтрак, а потом они с Шумским уединялись в палатке — целоваться. Шум-1 склонял Шум-2 к взятию экзистенциального рубежа и, по его словам, почти склонил — ему не хватило каких-то двух-трех дней. Ольге обстановка палатки казалась не слишком романтичной, она мечтала о настоящей первой брачной ночи с первым актом любви и ещё боялась, что взятие рубежа будет сопровождаться болезненными ощущениями, которые она потом не сможет скрыть от родителей.
Пока в палатке кипели нешуточные страсти, мы Димкой делали вид, что ловим рыбу — считалось, что мы уехали на рыбалку. На деле же рыбацкий азарт владел нами дня полтора, не больше. За это время на наши удочки и закидушки не попалось ни единой плотвы, а потом проблема улова решилась посторонним образом. Неподалеку от нас стоял еще один бивачный лагерь — два парня лет под тридцать проводили здесь свой отпуск, у них была лодка и каждую крупную рыбу они отмечали бутылкой вина. К нашему появлению количество бутылок сильно перевалило за полсотни (они лежали аккуратным штабелем между четырьмя вбитым в землю шестами), парни добивали последнюю неделю, и денег у них осталось только на обратную дорогу. Вечерами они заходили к нам на стакан вина и за пачкой сигарет, а днём приплывали на своей лодке и бросали на берег судака или щуку, или жереха.
Ещё мы купались, загорали, и Зимилис помогал мне забыть Веронику. Он сказал, что скоро будет брать за свои услуги большие деньги, но мне так и быть пока готов помогать бесплатно, а я должен ценить его доброту и в знак признательности поскорей избавляться от пагубной страсти. Всё, что я делал до этого, по его словам, оказалось неправильным (о чём я и сам уже догадывался). А правильным было вот, что: я должен был не копаться в воспоминаниях, а представить, как хочу сообщить Веронике, что наши отношения закончены.
— Представь, ты влюбился в другую, и она в тебя тоже, — объяснил он мне. — И теперь тебе только остаётся сообщить об этом Веронике. Вот представь. Тебя мучают угрызения совести, ты ждёшь, какую она тебе сейчас сцену закатит… а тут она тебе сообщает, что вышла замуж. Ну как?
— В этом что-то есть, — согласился я.
— «Что-то есть», — передразнил меня он. — У тебя камень с плеч должен свалиться! Ты должен запрыгать, как кузнечик!
Свой прощальный монолог я должен был, по Димкиной методе, не просто представить, а по-настоящему произнести, чтобы слышать свои слова со стороны. Я заходил в реку по пояс или по грудь и репетировал расставание с Вероникой, поначалу заходя издалека: «Привет, как дела? Понимаешь, тут такое дело…»
Зимилис слышать меня не мог: он наблюдал с берега и орал замечания:
— Больше жестикулируй! Ты совсем не жестикулируешь! Больше выплеска!
Наверное, здесь совпало несколько счастливых обстоятельств, и однажды, чувствуя под ногами склизкое дно и движение воды, вглядываясь в заросли противоположного берега, я вдруг понял и почувствовал: Днестр — не просто Днестр, он — брат Рубикону, и моя недавняя возлюбленная осталась где-то на другом берегу.
И тогда, сложив руки рупором, я изо всех сил прокричал:
— Прощай, Вероника!
По возвращении в город Димка уехал в Киев, а мы втроём — с Васей и Ольгой — стали готовиться к студенческой жизни. Первого сентября отец предложил отвезти нас в университет на автомобиле, но мы — должно быть, из духа независимости — отказались, предпочтя общественный транспорт. Было решено, что мы всегда будет ездить втроём, потому что, когда же теперь и видеться, если не утром? Предложение касалось исключительно меня, так как было понятно, что эти двое станут видеться в любом случае.
Я вышел раньше и минут десять ждал, когда появится влюблённая парочка. Наша улица шла под уклон, и они появились, спускаясь сверху — от Ольгиного дома. Глядя на них, я внезапно почувствовал себя ужасно взрослым и чуть было не смахнул слезу умиления: Ольга по случаю начала новой жизни одела туфли на высоком каблуке, из-за чего стала выше Васи, и он, чтобы нивелировать разницу в росте, шёл, сильно приподнимаясь на носках, из-за чего напоминал прыгающий на волнах поплавок.
Ехать былом минут двадцать – двадцать пять, а потом ещё подняться на два квартала и перейти узкую улочку. Мы шли неторопливо, приветливо разглядывая вывески магазинов, словно были в этом районе впервые: отныне нам предстояло ходить этим путём ежедневно, и, стало быть, он становился для нас родным. Перед последним рубежом, прежде чем оказаться у корпуса филфака и пойти каждому на свой факультет, Вася предложил остановиться и немного постоять. Я спросил: зачем? В ответ он окинул нас сияющим взором и счастливо сообщил:
— Всё ещё только начинается!
