Я пронзительно ощутил, как в будущем стану идти по жизни от одной возлюбленной к другой, случайно знакомиться с ними в кафе или в компаниях, ходить с ними в кино и турпоходы, слушать музыку, обсуждать книги, пить вино, есть шашлыки, ссориться и мириться, расставаться и тепло вспоминать друг о друге, как о славном приключении.
Я настолько почувствовал близость взрослых времён, что, хоть и не курил, едва не попросил у отца сигарету, словно между нами это давнее, обычное дело.
Мы вывернули из переулка, и перед нами во всей длине открылся проспект Мира. Солнце миновало зенит и постепенно начинало клониться к закату, отчего конец дороги окутался лёгкой розовой дымкой. Всё вокруг было давно и прочно знакомо. Но вдруг я отчётливо ощутил: мы едем к будущему, и оно уже не за горами, надо только немного подождать. Мы приближались к нему со скоростью шестьдесят километров в час.
[1] В описываемый период СССР состоял из 15 Союзных республик, метафорически называемых сёстрами.
Персональные полстола на кафедре отец получил благодаря профессору Трубадурцеву — заведующему кафедрой и легендарной личности. Тем самым профессор признал в отце истинного служителя Науки и благословил его на научные свершения. Произошёл этот знаменательный случай на самой заре отцовской преподавательской карьеры — всего через несколько месяцев после его прихода в наш университет, когда он ещё считался новичком.
Как показали близлежащие события, профессор, выделяя отца перед другими сотрудниками, несколько поторопился: знай он о том, что вскоре произойдёт, то о благословении, вероятно, крепко бы подумал, и тогда никакие полстола отцу бы не светили. Но случилось так, как случилось.
Вообще же на кафедре было тесновато. Её помещение изначально не рассчитывалось на большое число учёных голов. В старинном двухэтажном здании размещалось целых три факультета. Когда построили новый корпус, где каждый факультет мог занять отдельный привольный этаж, филологи победили в межфакультетской интриге за право остаться в старом здании, и тогда коллективу кафедры предоставили помещение попросторней. Но произошло это уже во второй половине восьмидесятых, когда отец возглавил кафедру, а в предшествующие десятилетия, на полтора десятка сотрудников приходилось всего два письменных стола общего пользования, и ещё один безраздельно и полновластно занимал профессор Трубадурцев — по праву авторитета и судьбы.
Внешне профессор был человеком невысоким, но с крепкой правильной фигурой, с белыми седыми волосами и такой же небольшой бородкой, в очках с тонкой золотистой оправой и с пристально-спокойным взглядом. Он носил костюм-тройку, курил трубку с пахучим табаком и разговаривал приятным бархатистым голосом, который при необходимости мог приобрести оглушающую силу звенящего металла — даже в самой большой аудитории его слова легко долетали до задней стены. Иногда в шутку профессор пояснял, что громкий голос выработался у него в армии — во время войны он служил в артиллерии.
В Трубадурцеве без труда угадывался наследник великих традиций — от него веяло обаянием старинного профессорства. Он здоровался не так, как все — говорил не: «Здравствуйте», «Добрый день» или «Приветствую», а по-старомодному: «Доброго здоровья». Старинные обороты вроде «иже с ним» и «паче чаяния» в его устах звучали с естественностью, какой, казалось, ни за что не добьёшься одной только начитанностью. Дореволюционной лексике в его речи сопутствовала и революционная, та, среди которой рос и формировался он сам — лексика железных людей 1920-30-х годов. Обращаясь к кому-либо, профессор нередко применял ласковое обращение «товарищ дорогой». А если хотел подчеркнуть свою холодность, то использовал строгое «милостивый государь» (этого обращения, в частности, удостаивались студенты с треском провалившие экзамен: «Прискорбно, милостивый государь, прискорбно»). Когда же отношения шли на разрыв, в ход шло ругательное «господин хороший».
Давно умерших светил лингвистической науки профессор называл по имени и отчеству, опуская фамилию, — как бы подчёркивая, что научные заслуги того, о ком он говорит, настолько общеизвестны, что всем и так понятно, о ком идёт речь. Со стороны же это выглядело так, будто Трубадурцев говорил о людях, с которыми когда-то у него было личное знакомство. Лингвист девятнадцатого века Потебня в его речи присутствовал, как Александр Афанасьевич, Гумбольдт звался Вильгельмом Александровичем, а де Соссюр — Фердинандом Манжиновичем. Если кто-то из студентов решался уточнить, о каком, например, Фёдоре Ивановиче идёт речь, Трубадурцев, удивлённо откидывая голову, охотно разъяснял:
