Я старался смотреть равнодушно и идти не слишком быстро, чтобы никто не заподозрил, что я чего-то опасаюсь. Перед дверями отцовской кафедры мне пришло-таки спасительное решение: когда наглец попытается меня изобличить, я слегка оттолкну его и брошу с усмешкой: «Ты что-то попутал — я из политеха!..»
В момент моего появления помимо отца на кафедре находилась тётечка, одна из учениц профессора Трубадурцева, и две студентки — пока я обменивался с тётечкой приветствиями, они бросали в мою сторону любопытствующие взгляды и делали вид, что меня здесь нет. Я тоже делал вид, что их нет. Какова была одна из них, я бы не сказал даже через минуту (кажется, в чем-то сером). Но второй была Вероника, и её трудно было не запомнить. Она стояла у окна вполоборота ко мне — девушка в зелёной блузке с серебристым узором и джинсовой юбке, чуть выше колен. Её овальное лицо светилось каким-то непорочным румянцем, светлые волосы, были сплетены в короткую косичку, но главное заключалось в ее груди — высокой, устремлённой далеко вперёд, с настолько соблазнительной складкой в полукруглом вырезе, что можно было сойти с ума.
Я рассматривал Веронику искоса и недолго — секунд пять-семь. Мне помешал отец. Взяв свои бумаги, он с заботой в голосе (заботой, которую и не думал скрывать) спросил, не голоден ли я. Его вопрос заставил меня поторопиться. Мне почудилось, что сейчас отец достанет из своего портфеля бутерброды, начнёт при всех пихать их мне да ещё, может статься, назовёт малышом или сынулей.
— Нет, — я так резко мотнул головой, что заболела шея.
На улице я зашёл за угол учебного здания и выкурил сигарету. Мне срочно требовалось доказать себе и окружающим, что мне всё нипочём. Потом я стал думать, как быть дальше.
Перед старинным корпусом была квадратная площадка. Посреди неё печально сохнул неработающий фонтан, а по бокам, справа и слева от входа, росли каштаны — под ними стояли скамейки. Я сел на одну из них, чтобы стать незаметным и наблюдать за выходом — до него было метров тридцать. Там, под пышно цветущим каштаном, я просидел с полчаса и выкурил ещё три сигареты.
Я знал, что девушка с кафедры — мираж. Мне не хватит духу, когда она выйдет из учебного корпуса, подойти к ней и сказать: «Привет! Я вас, кажется, где-то уже видел». Она никогда не будет моей, и я даже не запомнил черты её лица. Но именно поэтому мне хотелось увидеть её ещё раз: я боялся, что, если когда-нибудь, снова увижу её, но уже в другой одежде, то могу не узнать. А мне хотелось её запомнить — для того, чтобы мечтать о ней и о таких, как она. Наверное, мне казалось, что, если я её ещё раз увижу и запомню её лицо, расстояние между нами станет меньше. Но, может, и наоборот: если я её не запомню, то уже и не смогу спокойно забыть.
Время тянулось. И странная стояла погода, правда, странная — её как будто и не было. Я заметил это, оттого что ничего более интересного не происходило. Не было ни солнца, ни ветра. И не ощущалась температура — абсолютный ноль по Коже. Небо, скорей, серое, чем синее, однотонное без облаков — словно выкрашенное.
Это походило на раздвоение реальности: приземлённый шум машин и разговоров существовал на фоне Большого природного безмолвия — словно Земля перестала вращаться, а этого никто не заметил, и каждый продолжает свой маршрут. Музыка кончилась, а танцоры всё танцуют.
Это походило и на огромный кинопавильон. Здесь был старый район — верхняя часть Центра — улочки с одноэтажными и двухэтажными домами. Они как нельзя лучше подходили на роль декораций.
Одна из улочек спускалась вниз к самому Центру, мимо площади Победы, пересекая главную улицу Ленина и далее, далее по наклонной плоскости — к худосочной речке, к берегу, на котором пять веков назад появились первые жилища, откуда пошёл весь город. Другая пересекала первую под прямым углом и уходила к Центральному кладбищу, тюрьме, спортивному стадиону и мемориалу Славы.
Я стал представлять праздник в его обыденности: я — студент, один или с друзьями, каждый день хожу по этим кинематографическим улочкам. В какой-то момент абстрактные друзья обрели вид девушки с кафедры. Прижавшись друг к другу, мы идём по старым кварталам и о чём-то говорим — возможно, обсуждаем, в каком местечке есть шанс уединиться.
Несколько раз я пугался, что не заметил, как Большая Грудь покинула здание незаметно для меня — в один из недолгих моментов, когда я отвлекался и отводил взгляд от выхода. Но сидеть под каштаном становилось всё томительней. Я уже не мог курить и захотелось есть.
Я отправился на поиски еды и нашёл её — в университетской столовой, в торце соседнего учебного корпуса. Утолить голод мне хотелось непременно в университете, а не где-нибудь ещё — чтобы ощутить атмосферу повседневной студенческой жизни.
