— Что говорить, много хамского было, — вздохнул отец. — Кому, спрашивается, храмы мешали? Ведь там фрески, иконы — памятники изобразительного искусства. Наши предки с ними века жили! Зачем же их взрывать? А если не взрывать, то склады какие-нибудь устраивать? Не бережём своего наследия!
Маму новые веяния из телевизора тоже не обошли стороной: советским телезрителям стали доступны бразильские сериалы. Раньше никому не приходило в голову, что любовные страсти можно гонять по кругу в разных вариациях на протяжении ста и более серий. Оказалось, очень даже можно, и на многих чередование разделённых и неразделённых чувств, тайных влюблённостей и коварных измен действует заразительно. Мама делал вид, что интересуется переживаниями бразильских героинь не всерьёз, как бы изучая новое культурное явление, и чуть ли не смеха ради. Что не мешало ей после просмотра очередной серии живо обсуждать сюжетные перипетии по телефону с подругами, которые (так уж счастливо совпало) испытывали к бразильским сериалам аналогичный культурно-исследовательский интерес.
Кого достижения Перестройки не радовали ни в каком виде, так это профессора Трубадурцева. Скептическое отношение к происходящему сменилось в нём на раздражительное, даже желчное. При нём лучше было не произносить само слово «Перестройка», а также те, что могли о ней напоминать: модное, часто употребляемое «плюрализм» и, казалось бы, безобидные «прожектор» и «прораб» — из-за новостной телепрограммы «Прожектор Перестройки» и выражения «прорабы Перестройки», которым гордо обозначали видных перестроечных деятелей.
— Скажи мне, дорогой историк, — сказал он мне на одной из наших прогулок в начале сентября, — сталинских репрессий уже пятьдесят лет как нет, а с ними всё борются и борются. Ты можешь мне это объяснить? Они там все «Дона Кихота» начитались? Никак не могут с ветряными мельницами навоеваться — так я должен понимать? Или как-то по-другому?
— Просто не хотят, чтобы тридцать седьмой год повторился, — привёл я расхожий аргумент. — Ну, то есть не сам год, а репрессии — наверное, для этого…
Мой голос звучал миролюбиво — мне хотелось показать, что и в «борьбе с мельницами» есть рациональное зерно, пусть и не такое большое, как, возможно, хотелось бы профессору.
Но вскоре я пожалел о том, что не промолчал.
— «Повторился»?! — возмущённо поразился дед. — Да как он может повториться? Как, я спрашиваю? Вы теперь, даже если очень захотите, повторить не сможете — руки у вас коротки! Кто извлёк главный урок из тех событий? Нынешние горлопаны? Как бы не так! Чекисты! Это же их руками зачистку проводили, а не вашими! И теперешние хорошо помнят, чем для предшественников дело кончилось. Дурных больше нет! Дураки с чекистскими шевронами на расстрельных полигонах давно истлели! Теперешние ни за какие коврижки на такое не согласятся — сколько ты им ни приказывай! Как этого можно не понимать? Так с чем же вы тогда боретесь, если повторение массовых репрессий невозможно?
Я пожал плечами: мне казалось, всё идёт небезупречно, но, в целом, правильно, за исключением небольших перегибов вроде роста национализма, которые можно исправить, когда начнутся экономические успехи.
— А я скажу тебе, — дед в негодовании затряс бородкой, — да скажу! Сталин — это не только репрессии. Отнюдь! Уж мне-то не рассказывайте — о семиотике представление имею! Очень, знаешь ли, полезная наука для оценки политиков — знаки изучает. Если мы хотим напротив имени Сталина поставить знак «репрессии», то рядом должны стоять и другие — «индустриализация», «агропромышленный комплекс», «Победа в войне», «дисциплина и порядок». Вот по ним и бьют, а вовсе не по репрессиям! Нельзя ударить по одному, не задев другого. Выстрели в печень — мозги и почки тоже отомрут: по-другому не бывает!
— А зачем это им? — я снова пожал плечами. — Бороться с индустриализацией и порядком?
— Вот и мне хотелось бы знать: зачем? — эмоционально подхватил профессор так, будто тут была и моя вина. — Это же абсурдно!
Впрочем, у деда имелось объяснение, почему всё идёт так, как идёт. Что ж такое, сетовал он, третий раз застаю восторженное время! Первый раз, ещё мальцом, в начале 1920-х, когда горячие головы предлагали разрушить старые фабрики и заводы, а заодно и железные дороги — на том, основании, что они построены в результате эксплуатации рабочих, а надо бы возвести новые — уже свободным трудом. Второй раз — при хрущёвской «оттепели», когда в уже оправившейся от войны стране разразился голод. И вот снова на арене истории — те же восторженные вредители! Только теперь им наши предприятия кажутся неэффективными — опять хотят всё ломать!
— Откуда они только берутся, дорогой историк?..
В немилость профессору попало даже слово «свобода» — его он произносил так, словно ругался:
