С глубоким уважением относясь к гр[афу] Келлеру, я никогда не позволял себе прикрываться его авторитетом, а тем более втягивать его в ту военно-политическую деятельность, какая увлекала тогда меня. Только один раз я счел необходимым предложить графу публичное выступление. Это было в те печальные дни, когда в Харьков дошла весть о мученической гибели государя и его семьи.
Совместно со своими друзьями, мы порешили отслужить всенародную панихиду в кафедральном соборе. Дабы оформить это намерение, я побывал у архиепископа Антония. Владыка отнесся с полным сочувствием к моей просьбе и не только благословил ее, но заявил, что лично будет служить заупокойную литургию.
Панихида была назначена в ближайшее воскресение, о чем и было объявлено в газетах. Одновременно было дано указание офицерам присутствовать в парадной форме.
Утром в воскресенье я заехал в автомобиле за графом, и мы отправились в собор. Ф.А. был при орденах, я тоже. Наш проезд по Сумской улице и Николаевской площади, т. е. по самым многолюдным местам, привлекал общее внимание.
После литургии духовенство проследовало на Соборную площадь и в присутствии массы народа отслужило торжественную панихиду. В благословенном молчании молились русские люди за своего Царя-Мученика. Редко у кого не было слез. Оплакивая Царя, оплакивали и погибающую Родину!
Панихида на Соборной площади произвела сильное впечатление. Площадь эта являлась традиционным местом былых парадов, торжеств. И невольно вспоминались иные дни, иные картины, с воспоминанием о которых отождествлялось недавнее величие нашей Родины.
И живым воплощением близкого прошлого являлась фигура гр[афа] Келлера. Среди огромной толпы, в мундире и орденах императорской армии, престарелый и величественный, на голову выше других, он так ярко олицетворял величие и блеск империи.
С тяжелой душевной болью сознавалось, что русские люди на русской земле могли свободно молиться о русском царе только потому, что город был занят вражескими войсками. Какая ужасная неясность жизни!
По окончании панихиды гр[аф] Келлер мог лишь с трудом пробраться к автомобилю. Толпа обезумела: люди плакали, крестили графа, старались дотронуться до его мундира, шашки… Всенародно, но, увы, поздно каялись в вольных и невольных прегрешениях перед покойным государем, перед загубленной, поверженной в унижения еще недавно великой Россией…
Потрясенные, возвращались мы домой. Молчали. Да и что мы могли сказать друг другу в те минуты, когда так остро, так больно переживали национальное горе, национальный позор?..
Чем больше налаживалась работа Центра, тем нервнее делался генерал Келлер. Его огневая душа не мирилась с бездеятельностью.
Ценность графа, как военачальника, как кавалерийского генерала, была хорошо известна вождям Добр[овольческой] армии. Штаб армии знал, по моим донесениям, что генерал проживает в Харькове, знал, что он жаждет боевой службы. Однако никаких предложений из армии не получалось.
Несколько раз в душевных разговорах со мною Ф.А. говорил, как бы отвлеченно, что интересно было бы побывать в армии и посмотреть, что там делается. Я понимал, что всегда правдивый, прямодушный граф на этот раз пытается сам себя обмануть. Конечно, не соображения ориентировки, не обывательское любопытство, а тайная надежда принять участие в борьбе тянула его на юг.
Я отмалчивался, ибо имел основания полагать, что графа, в случае его поездки в армию, ожидают лишь неприятные разочарования. Однако, когда Ф.А. сильно заскучал, осунулся, я, переговорив предварительно с графиней, решил «посоветовать» ему съездить в армию. Генерал ожил и быстро собрался. На всякий случай я приставил к нему охрану, обеспечил возможные удобства поездки, и он уехал преображенным. Вновь он стал прежним орлом!
Дней через десять была получена телеграмма о его возвращении. Краткое сообщение о дне и часе приезда. И графине и мне стало ясно, что затаенные надежды Ф.А. не осуществились! Для генерала Келлера не нашлось места в Добровольческой армии!
По приезде, Ф.А. сейчас же послал своего сына за мною. Ему не терпелось излить свою душу. Впечатления были не радостные: между ген. Алексеевым[1470] и ген. Деникиным[1471] углублялись натянутые отношения. Столь же ненормальными были отношения между Добр[овольческой] и Донской армиями.
В организационных вопросах преобладала импровизация.
Штаб армии работает в атмосфере политических интриг – тайных и явных. Более светлые впечатления оставил ген. Краснов[1472], но его травят и Добр[овольческая] армия, и казачья партийность, и союзники.
Особенно тревожили графа политические настроения самого ген. Деникина – их неопределенность и явное желание надумать какую-то равнодействующую российской партийности.
