Но постепенно все вошло в норму – прибыл генерал от инфантерии Абрам Михайлович Драгомиров[1653], сын знаменитого М.И. Драгомирова[1654], командовавшего войсками Киевского военного округа. Он стал во главе войск и края, а генерал Бредов возвратился к своим обязанностям – к командованию 7-й дивизией и Полтавским отрядом, по силе своей уже превосходившим[1655] армейский корпус.
Овладение всем Приднепровьем и в результате этого бегство красных из Новороссии и Правобережной Украины – заслуга генерала Бредова. Этот генерал понял характер гражданской «неправильной» войны и, ведя «неправильные» операции, побеждал не менее блестяще, нежели прославленные генералы того периода – Кутепов, Врангель, Май-Маевский, Покровский[1656]. Это был человек сильной воли и самых честных офицерских правил – он решительно ничем не пользовался во время войны и ушел в эмиграцию бедняком, чего нельзя было сказать о многих других героях войны. Служить с ним было нелегко – он не щадил себя, но и выжимал все силы из подчиненных, которым доверял. Его недостатком было желание во все вникнуть лично – случалось, что он сам распоряжался расцепкою и сцепкою нашего штабного поезда.
Он взял на себя страшную муку, когда пошел брать Киев – в Киеве жила его семья. Он боялся, что красные расправятся с его женой и детьми. Я часто заставал его в его купе в горячей молитве – вероятно, он молился о семье, которую подвергал страшной опасности. Однажды к нам в штаб прибыл шпион, которого штаб главнокомандующего приказал пропустить через нашу линию и направить в Киев. Справившись через поручика Циммермана, надежный ли это агент, генерал поручил шпиону пройти в Киеве на его квартиру и сказать жене, чтобы хорошенько укрылась у каких-либо знакомых. Не успел Циммерман донести в Екатеринодар о том, что шпион благополучно пошел в сторону врага, как из Екатеринодара пришла телеграмма: задержать агента – он большевик. С этого дня генерал Бредов не находил себе места, когда оставался минутку без работы. Потом оказалось, что агент добросовестно выполнил генеральское поручение. Неизвестно, заподозрили ли его напрасно в большевизме или он, будучи большевиком, оказался все же человеком.
В Киеве числилось при нашем приходе около 40 тысяч офицеров[1657]. В дни нашего триумфа они повалили к нам в намерении стать в наши ряды, но их пыл был охлажден распоряжением генерала Деникина пропускать всех через реабилитационные комиссии перед постановкой на службу в армию. Тогда появилось множество «подснежников» – лиц с удостоверениями, что они под большевиками состояли в тайных организациях Добровольческой армии; это прозвище указывало на аналогию: как солнце, растопив снег, позволяет обнаружиться белому подснежнику, так и наш приход выявил белизну тех, кто служил у красных (большевики говорили, что многие из офицеров в Красной армии похожи на редиску: снаружи красные, а внутри белые). Председателем реабилитационной комиссии генерал Бредов назначил одесского стрелка полковника Прокоповича[1658]; он вел дело крайне добросовестно и по-стариковски медленно, просматривая дела 15–20 офицеров в день. Перспектива ждать месяцами реабилитации убила энтузиазм офицерства, и оно стало «ловчиться» в тыловые и административные учреждения, возникавшие в Киеве, как грибы после дождя. И нельзя осуждать этих офицеров – ведь есть, пить надо. Впрочем, нахлынувшие отовсюду вербовщики увели в строевые части армии, минуя реабилитационную комиссию, несколько тысяч офицеров и такое же количество юных добровольцев – последние особенно охотно шли в гвардию и в прославленные полки конницы.
Престижу Добровольческой армии нанесла удар гвардия, учинившая, как я уже упоминал, в Киеве на Подоле еврейский погром. Стало известно, что она на пути в Киев то же проделала в Борисполе. И другие плохие войсковые части грабили и громили (пластуны полковника Белогорцева), но гвардия возвела безобразие в политический принцип: «Бей жидов! Спасай Россию!» было написано на всех вагонах гвардейских поездов и на всех заборах городов и сел, где побывала гвардия. И другой грех лежит на гвардии (в значительно большей мере, нежели на других войсковых частях): ее офицеры нередко пороли крестьян за раздел помещичьих земель и возвращали помещиков на прежние места. В результате крестьянство отвернулось от нас, а ведь при нашем приходе оно нам дарило зерно и муку возами и даже целыми обозами.
В неестественных условиях Гражданской войны не надо удивляться совмещению идеализма с местью, с разгулом и даже с грабительством ради возможности разгула, но недопустимо идеологический поход превращать в карательную экспедицию, как это делали иные офицеры, и в первую голову гвардейские.
