Не обинуясь, пишу о теневых сторонах Добровольческой армии, потому что знаю о ее светлых сторонах – о самопожертвовании и героизме боровшихся, страдавших и погибавших за Единую и неделимую Россию, за Россию, государственный строй, которой установит сам народ. Знаю о боях, в которых офицерская рота дралась против дивизии и побеждала; знаю о дивизиях, которые (как Полтавский отряд) каждую неделю разбивали несколько неприятельских дивизий и на следующей неделе победоносно сражались с новым гарнитуром красных дивизий. Знаю о людях, о тысячах и десятках тысяч людей, которые бросили своих родных и любимых на нужду, голод и муки и пошли спасать родину.
Мне, по складу моего характера, по строгости моих взглядов на военную службу, трудно оправдывать беззакония, которые чинили чины Добровольческой армии. Но, не оправдывая их, все же не могу не понимать побуждений тех, кто их творил. Грабежи, самовольное присвоение имущества в складах, брошенных большевиками при отступлении, затем в тылу спекуляция приобретенными товарами казались многим естественным и необходимейшим добавлением к грошовому офицерскому жалованью: офицер на положении рядового получал несколько сот рублей в месяц, в то время как «керенка» (бумажка 40-рублевого достоинства) была наименьшим обиходным денежным знаком. Были, конечно, грабители, так сказать, «махровые»: знаменитый казачий генерал Шкуро (Царство ему небесное – его в Москве повесили коммунисты) увез в Париж чемодан с драгоценностями; об этом узнала вся эмиграция, когда стало известно, что генеральский адъютант улепетнул в Америку с этим чемоданом. Но большинство брало в меру и с некоторым стеснением – о взятом говорили, что это подношение населения, благодарного за освобождение от большевиков. Так и пошло выражение: «от благодарного населения».
7-я пехотная дивизия вела себя в этом отношении отлично – на нее жалоб не поступало. Штаб же наш, насколько мне известно, никаких «благодарностей» от населения не получал. Мы воевали, но не наживали.
После взятия Киева на фронте Полтавского отряда наступило затишье – нам дальше некуда было идти, а красные были так заняты положением у Курска, что Киев выпал из орбиты их внимания. Нам стало известно, что 10 августа[1659] кавалерийский отряд полковника Барановского совершил десант под Одессой и занял этот город[1660]. Я с нетерпением ждал установления телеграфной связи с Одессой, чтобы постараться получить известие о жене, родителях и родных: прошло 5 месяцев со дня моего ухода из дому.
Наконец я получил известие о жене и семье. Мне доложили: «На аппарате появилась Одесса», и я побежал в телеграфную комнату. Дежурным по одесскому телеграфу оказался подполковник, мой бывший сослуживец, и я его попросил вызвать по телефону мою жену и спросить, как она живет и все ли благополучно дома. Через несколько минут – они показались целым часом – я получил ответ: «Все благополучно. Счастлива получению известия от тебя и Миши». По моей просьбе, на другой день Милочку допустили в Одессе на телеграф и я с нею, при посредстве телеграфиста, переговорил. Ее удивляло, что телеграфист так долго выстукивает ее короткие фразы, а я поражался необычно нежному тону Милочкина разговора: «Истосковалась по тебе, милый… не дождусь, любимый, твоего приезда…» Потом оказалось, что симпатичный телеграфист нашел, что супруги разговаривают слишком серьезно и от себя добавлял некоторое количество нежных слов; и в принимаемый от меня текст он включал ласковые выражения, мне не свойственные.
Раз Одесса была в добровольческих руках, раз стало налаживаться не только телеграфное, но и железнодорожное сообщение, мы с Мишей решили ехать в отпуск домой. Мой дядя, занимавший пост начальника военных сообщений Добровольческой армии, приказал дать мне классный вагон и распорядился о прицепке этого вагона к первому отходящему поезду на каждой узловой станции. Со мною поехало человек 20 одесситов и николаевцев. Мы запаслись винтовками и большим количеством патронов и ручных гранат – хотя между Таращей и Знаменкой украинские партизаны и считались ликвидированными, но все же еще бывали нападения на поезда. Поехали мы кружным путем, на Николаев, потому что между Бобринскою и Одессою еще не было движения.
Поручику Сильвестрову[1661], моему подчиненному еще по штабу 15-й дивизии, я поручил ведать охраною от партизан и следить, чтобы наш вагон не застревал на станциях, где переформировываются поезда. Хитрый поручик пустил слух, что в вагоне едет генерал Месснер, и поэтому нас мгновенно перецепляли на узловых, а на промежуточных станциях поезд почти не задерживался: коменданты и начальники станций торопились отправить поезд со строгим начальством. А на переговорах от Долинской к югу, поручик Сильвестров дал машинисту хорошие чаевые, чтобы тот довез нас поскорее – мы боялись опоздать на одесский пароход. Машинист так постарался, что на станциях пришлось отцепить 3 платформы с углем для Николаева: загорелись оси от быстрого движения.
