Бредовская армия[1719] отходила с боями и предпринимала время от времени небольшие по глубине наступательные операции. В них особенно отличался Сводный полк Кавказской кавалерийской дивизии, которым командовал Генерального штаба полковник Попов[1720]. Он до последнего дня сохранил безукоризненную дисциплину в своем полку, потому что был тверд, храбр и был любим офицерами и солдатами. Он ел с котла, спал, положивши под голову седло, не заботился о себе, а заботился о полке.
Генерал Бредов уже не выезжал со мною в автомобиле для объезда в поле подчиненных ему отрядов (как это делал во время похода на Киев): теперь он командовал таким множеством войск, что не было возможности посещать их. И наш штаб стал по характеру своей работы большим штабом.
Нашему штабу удавались забавные мистификации, благодаря тому, что безграмотные красноармейские штабы не следили за своевременным пресечением телефонных и телеграфных линий в сторону нашего расположения. Мы подслушивали их разговоры и не раз сообразовывали наши боевые действия с полученными таким образом сведениями. Мы вызвали большевицкий бронепоезд якобы на помощь одному отряду Красной армии и, устроив засаду, захватили этот бронепоезд; мы посылали в красные штабы шифрованные телеграммы с распоряжениями, имевшими целью поставить красный отряд под наш удар. Красноармейские войсковые шифры, вследствие отсутствия опытных специалистов, были просты, и мне удалось разгадать 3 шифра, которыми мы и пользовались для наших мистификаций, почти всегда удачных. Зато какая феноменальная брань неслась к нам по проволоке, если красные догадывались, что «белобандиты» пытаются их обдурить. Надо сказать, что недостаток в войсковых средствах проволочной связи и весьма подвижной характер войны делали часто невозможным прокладку войсковых линий, и поэтому штабы широко пользовались постоянными линиями – железнодорожными и земскими, они-то иногда и служили нам связью с нашими бестолковыми красными коллегами.
Может быть, мы, разбитые, не должны были бы называть бестолковыми тех, кто имел достаточно ума, чтобы нас победить. Но побеждали они не умом и умением, а огромнейшим численным перевесом и преимуществом лучшего вооружения. Они мобилизовали, а мы звали добровольцев – поэтому нашей тысяче противостояли в бою 10 тысяч, а взамен разбитых 10 тысяч красных приходили новые 10 тысяч. Мы снабжались из запасов захудалого Кавказского фронта Великой войны и почти не пользовались запасами Румынского фронта, по большей части остававшимися в Румынии и Бессарабии; красные же располагали оружием бывших 3 фронтов – Северного, Западного и Юго-Западного. Военной промышленности, кроме Луганского патронного завода, на нашем юге не было, а Москва владела всей российской военной промышленностью. Силы были не равны, не говоря уже о том, что наше политическое оружие не было так удачно заострено, как большевицкое. Нельзя забывать и того, что в нашем тылу действовали: Калабухов[1721] (на Кубани), Махно[1722] (в Приднепровье) и Петлюра (на Украине).
Когда Сводно-гвардейская дивизия (ею теперь командовал генерал Скалон[1723]) занимала участок подле Умани, по ее тылам пытались проскочить две петлюровские дивизии (слабого состава): деревенский бухгалтер Петлюра, ставший главою Вильной Украины, бежал в Польшу, а его войска думали спастись, влившись в партизанские отряды в Приднепровье. Гвардия, прикрывшись от большевиков малыми арьергардами, повернула фронт на 180 градусов и разбила петлюровцев – только часть колонны прорвалась на северо-восток, бо́льшая же часть рассеялась. Мне было непонятно, почему генерал Бредов не приказал пропустить этих украинцев – ведь нам на руку было усиление украинских партизан в области, которая частью уже перешла и продолжала переходить в руки красных.
При нашем отходе на линию Цветково – Умань в подчинение генералу Бредову поступил и II-й армейский корпус (генерала Промтова), и таким образом в дальнейшем все полевые войска, прикрывавшие Новороссию, оказались в ведении нашего штаба, главноначальствующему же этой областью, генералу Шиллингу, непосредственно подчинялись только гарнизонные войска. Затем в подчинение генералу Бредову вошла и Галицийская армия – это были те самые галичане, которых мы изгнали из Киева; и к нам в штаб для связи прибыл тот самый майор, который со мною долго беседовал в классе киевской гимназии. Несчастные галичане после бегства Петлюры за границу не знали, что с собой делать – большевиков опасались, поляки их не впускали в Галицию, и они подчинились нам, московитам. Впрочем, дружба длилась недолго: в начале февраля 1920 г.[1724] из-под Слободки и Бирзулы галичане стали просачиваться вдоль Днестра на Буковину, и их армия растаяла – кто сдался полякам, а кто большевикам, мы же в то время уходили в пределы Польши. Лишь один галицийский конный полк решил от Ямполя пробиться через Румынию и добраться до славянской Болгарии; не знаю, чем закончилось это отчаянное предприятие.
