Прощание с семьей было на этот раз очень тяжелым – все предчувствовали, что остающиеся не увидятся больше с отходящими. Из семьи жены и моей дома остались лишь старики: генерал Калнин, мой отец и дядя Карл, а при них генеральша и две сестры генерала, моя мать, бабушка и две тетки. Поручик Калнин Михаил и доброволец Калнин Леонид, поручик Ферфолио Артуро (мой дядя) и доброволец Месснер Виктор (мой брат) были со мною – все, кто был способен носить оружие. Милуша тоже следовала со мною.
Когда комендант поезда увидал Милочку в моем купе, он сказал мне, что генерал Бредов запретил брать женщин с собою в поезд нашего штаба. Я ему ответил: «Раз генерал, как я сейчас узнал, заблаговременно отправил свою семью в Болгарию, а о наших семьях не позаботился и даже не сказал нам, что есть возможность послать их за границу, то он не имеет морального права приказывать нам бросить наших жен на произвол судьбы». Не знаю, доложил ли полковник Тарновский мои слова генералу, но жена и дочь полковника, а затем и жены двух-трех офицеров водворились в вагонах, а полковник был на другой день отчислен от должности коменданта штаба.
24-го января 1920 г.[1733] вечером штабной поезд пошел к Тирасполю. Одесса была оставлена 26-го января[1734]. Когда мы прибыли в Тирасполь, то узнали, что железнодорожный мост у города Бендеры был давно взорван. На десятиверстной колее от Тирасполя до моста стояла непрерывная вереница поездов. Генерал Бредов пошел на мост в сопровождении поручика Циммермана для переговоров о пропуске армии через границу. Началась трагедия побежденных.
Первый акт трагедии разыгрался на льду лимана у Овидиополя. Когда голова колонны полковника Стесселя – Одесский кадетский корпус и беженский обоз – дошли до середины лимана, с румынской стороны был открыл пулеметный огонь, погубивший много юношеских и женских жизней[1735]. А в это время с тылу наскочила конная бригада Котовского[1736], бывшего разбойника, и довершила разгром колонны – кого порубила, кого увела в одесский застенок, кого до нитки ограбила.
Генерал Промтов также не был пропущен через Днестр у Беляевки – румыны уверяли его, что пропускным пунктом назначены Бендеры. Пока шли переговоры, бригада Котовского покончила с[о] Стесселем и ударила по II корпусу, поддержанная другими красными войсками. Жалкие остатки дивизии генерала Шевченко, без артиллерии и обозов, и командир корпуса со штабом пришли через 2 дня в Тирасполь. А у нас все продолжались переговоры. Командир румынского корпуса советовал идти к Беляевке, где, как ему было известно, правительство установило пропускной пункт для нашей армии. Относительно же пропуска у Бендер он еще не получил ответа из Бухареста. Нельзя было сомневаться в отрицательном смысле этого ответа – румынские саперы взрывали у Бендер днестровский лед в местах, где берег допускал съезд к реке и подъем на бессарабскую землю.
У нашего поезда томились десятки офицеров в качестве ординарцев, ждавших приказа для перехода реки; их прислали командиры и начальники частей и учреждений, опасавшихся, что штаб позабудет о[б] их существовании. Начальник отдела пограничной стражи престарелый генерал-лейтенант Орлов[1737] каждые полчаса говорил полковнику Штейфону: «Не забудьте, ваше превосходительство, о пограничной страже». Скромный Штейфон, не выдержав, сказал старику: «Вы изволите видеть, что я – полковник. Зачем же Вы меня величаете превосходительством?» «По должности, ваше превосходительство, по должности!»
Наш штаб осаждали штаб- и обер-офицеры, доктора: у того не хватает продовольствия, у иного – патронов, тот не знает, что делать с больными, и все плачутся, что не могут покинуть свой поезд, потому что их части не имеют обоза.
