1 ноября [1919 г.]. Утром проехали Иркутск; достал свежие агентские телеграммы и получил кое-какую информацию от местного заведующего перевозкой войск. Узнал о предстоящем уходе Вологодского[1791] и искренно этому порадовался – не такие сейчас времена, чтобы держать председателем Совета министров этого бесцветного и выдохшегося «представителя общественности» и «гарантии демократичности правительства». Заместителем называют Третьякова[1792]; сие надо считать весьма неудачным, так как нам нужны не говоруны из кадетско-буржуазных кругов, а сильные люди дела.
В местной газете прочитал, что с сегодняшнего дня Китайская дорога[1793] переходит на золотую валюту с прекращением приема сибирских денег; здесь это вызывало вопли негодования и весьма прозрачные намеки, что такая исключительная мера принята ради соблюдения интересов Русско-Азиатского банка (в скобках читай министра финансов Гойера[1794]).
Думаю, что банки тут ни при чем и что этим начинается кампания, предложенная Гойером для перехода на новые деньги американской заготовки, заказанные еще при Керенском и после очень долгих мытарств и пререканий наконец-таки полученные.
Незадолго до моего отъезда из Омска Гойер говорил мне, что накануне выпуска в обращение новых денег ему крайне важно свалить возможно больше сибирские и керенки, особенно в тылу и в полосе отчуждения, чтобы скупить их по возможно более низкой цене.
Шаг, несомненно, очень смелый и могущий дать положительные результаты для наших финансов. Сверх того, все это связано с планами Гойера по развитию нашего экспорта по южной ветке с обязательством экспортеров расплачиваться в золотой валюте.
В связи с этим с горечью вспомнил, как еще в мае Михайлов[1795] провалил мой проект скупить все запасы маньчжурской пшеницы и бобов и организовать казенное снабжение хлебом Забайкалья и Ленско-Енисейского района и казенный экспорт бобов за границу.
Надо полагать, что обесценение сибирских денег очень мало затронет интересы населения; пострадают главным образом многочисленные харбинские и владивостокские спекулянты, но с ними давно уже следовало бы поступать по-атамански, а может быть, даже и покруче и, арестовав их сразу в один день, выслать их в Советскую Россию, а приобретенные ими капиталы обратить в пользу государства.
Перед отходом поезда из Иркутска узнал, что Омск эвакуируется и что часть министерства переводится в Иркутск; лучше поздно, чем никогда! Одновременно узнал и об уходе Неклютина[1796], человек он не дурной, но как франт, доверчивый и малопрактичный идеалист, неспособный на широкий размах и необходимую в данное время крутость, он был совершенно не на месте, и это обошлось нам в большую копеечку.
Вообще ведь приготовительный пансион для министров, именующийся у нас по старой привычке Советом министров, давно следовало бы сдать их в архив.
За время стоянки поезда в Иркутске слышал немало жалоб на царящий всюду дровяной голод; было сие и неприятно, и неожиданно, так как этот вопрос был поднят мной еще в июне и тогда же в распоряжение командовавших войсками в округах были отпущены значительные кредиты для заготовки топлива, как для военных надобностей, так и для снабжения населения больших городов.
Новое доказательство вялости и инертности инженерных окружных управлений, равным образом не сумевших справиться с приведением в порядок всех казарм и больших частных зданий; об этом я многократно писал и телеграфировал в округа и особенно в Иркутск, которому еще с лета придавал особое значение, как пункту сосредоточения учреждений и запасов в случае эвакуации Омска. Требовал самого энергичного исполнения, не жалел денежных отпусков, а теперь узнал, что в Иркутском округе выполнили едва ли одну только четверть самых важных работ.
Забайкальская железная дорога по-прежнему отличается порядком на станциях, приличным видом пассажирских поездов и отсутствием разболтанных и наглых чешских солдат.
2 ноября. На станции Березовка в мой вагон сели начальник 8 Сибирской стрелковой дивизии генерал Мисюра[1797] и комендант штаба Монголо-Бурятской дивизии, сотник очень развязного вида с розеткой романовских цветов, весь в золоте и оружии.
Мисюра, видимо, хотел со мной о многом поговорить, но постоянное присутствие союзника делало его очень молчаливым; только урывками, во время отлучки нашего спутника в станционные буфеты и на телеграф, генерал рассказал мне про свои мытарства со снабжением своей дивизии, которая была у Семенова последним пасынком и своим нищенством резко отличалась от частей-любимчиков, богатейше обставленных и по обмундированию, и по снабжению.
Из последних мелочей читинской жизни рассказал про захват нескольких вагонов с мехами, принадлежащими какой-то американской фирме, и про то, как после этого огромное большинство местных влиятельных «дам» и полудам буквально купались в роскошнейших песцах.
