Карманьола прибыл в повозке, запряженной усталым мулом. На нем были ярко-красный дублет, берет из бархата и бордовый пурпуэн[15]. Руки приговоренному связали за спиной, а рот заткнули кляпом, но даже невнятное мычание, издаваемое кондотьером, который пытался вырваться из рук гвардейцев по пути к эшафоту, заставило толпу замолчать.
Для вынесения приговора понадобилось меньше месяца. Вопреки ожидаемому, пытки не заняли много времени: сломленный заключением в темнице дворца дожей рыцарь почти сразу признался в том, что уже было известно из полученных бумаг. Почти все судьи признали его виновным, но один все же воздержался.
Пройдя сквозь расступившуюся толпу к эшафоту, мул остановился. Возчик спустился с козел. Гвардейцы подхватили Карманьолу и передали его в руки палача, который без лишних разговоров пнул приговоренного между ног. Буссоне рухнул, как мешок с мукой; колени с сухим стуком ударились о доски. Он издал стон, из-за кляпа показавшийся еще более мучительным, и повалился набок. Из уголка рта потекла струйка слюны.
Некоторые женщины, не в силах вынести кошмарное зрелище, прикрыли глаза руками. Поставив Карманьолу на колени, палач сорвал с него берет и потянул за волосы, заставив положить голову на деревянную плаху.
На трибуне поднялся один из советников, Никколо Барбо. Уверенным голосом он произнес обычные в таких случаях слова:
— Франческо Буссоне, граф Кастельнуово-Скривии, Кья-ри и Роккафранки, по прозвищу Карманьола! Именем дожа Франческо Фоскари и Венецианской республики я приговариваю вас к смертной казни за государственную измену.
Затем знатный венецианец вновь опустился на место.
Палач занес топор над головой приговоренного и через мгновение обрушил его со всей силой, на какую только был способен. Раздался одновременно глухой и хлюпающий звук. Палач поднял топор, и все увидели, что, хотя Карманьола несомненно мертв, голова пока не отделилась от тела. Палач занес свое орудие во второй раз.
Сверкающее лезвие вновь обрушилось на шею приговоренного, однако голова по-прежнему держалась.
Лишь третьим ударом, под пристальным взглядом задохнувшейся от ужаса толпы, палачу удалось довести дело до конца. Он наклонился, подхватил отлетевшую голову Карманьолы за волосы и поднял ее в воздух, показывая публике и в первую очередь дожу и Совету десяти.
На площади воцарилась могильная тишина. Даже криков чаек не было слышно. Некоторые в толпе осенили себя крестным знамением. Другие потихоньку, в полном молчании, потянулись прочь с места казни.
В этой странной атмосфере нереальности происходящего дож Франческо Фоскари поднялся и охрипшим от волнения голосом произнес:
— Вот что ждет каждого, кто предаст Венецианскую республику.
Затем он сел, бледный как полотно.
Побелели лица и у советников, и у всех, кто находился на площади. Вид головы Карманьолы, которая никак не хотела отделяться от тела, наполнил их сердца ужасом.
Народ начал медленно расходиться, а Никколо Барбо подумал, что случившееся очень похоже на дурное предзнаменование.
Звева с отвращением уставилась на Антонио. Всего несколько дней назад он и его братья враждовали со Стефано, а теперь надеялись навязать ей совершенно бесчестное соглашение. Антонио не постеснялся намекнуть на это прямо на похоронах. И все же в глубине души женщина понимала, что придется согласиться. Она хорошо представляла, что собирается предложить Антонио, но не видела другой возможности отомстить за смерть любимого мужа, которого безумец Сальваторе Колонна зарезал как собаку в ночных переулках Субуры. Городские стражники нашли исколотое ножом тело Стефано в луже крови. У Звевы не было доказательств, однако она точно знала, что убийца — кровожадный кузен мужа. Сколько раз тот грозился лишить его жизни и вот наконец действительно пошел на душегубство.
Так что нельзя даже сказать, что смерть Стефано стала неожиданностью.
Что за насмешка судьбы, подумалось Звеве. Женщине пришлось облачиться в траур. Длинные каштановые волосы были убраны под черный чепец, и темный наряд еще больше подчеркивал бледность лица, утратившего все краски от боли и страданий.
Едва завершились похоронные хлопоты, Антонио, не теряя времени, прибыл в дом, где Звева жила вместе с Кьяриной, матерью Стефано. Они уже некоторое время делили кров, а теперь остались вдвоем, две вдовы: следом за одной трагедией пришла другая. Звева не особенно ладила со свекровью, та вечно корила ее за чрезмерную красоту — по мнению Кьярины, слишком бросающуюся в глаза и ставившую ее сына в неловкое положение.
