— Все это ни к чему, мой мальчик. Будь это раньше, я оказала бы вам услугу и мы стали бы друзьями. У меня, знаете ли, не было сына. Но сейчас у меня впереди лишь несколько часов, мир воцаряется в моей душе. А после — все!
Она прикрыла глаза.
— Теперь мне надо побыть одной.
Я с сожалением отошел от умирающей, убежденный, что она больше не скажет ничего ни мне, ни другим. Уже у двери я вдруг вспомнил:
— Не могли бы вы по крайней мере сказать мне, что стало с сыном Розины?
Глаза женщины несколько оживились.
— После того случая он покинул Рим. Розина как-то узнала, что он уехал в Испанию и нанялся матросом на какую-то каравеллу.
Она кашлянула.
— Где-то бороздит море… Все-таки мужчины, знаете ли…
До полудня мы с Балтазаром опрашивали книготорговцев и печатников.
Мы беседовали с каждым в отдельности, объясняя свою задачу и под большим секретом знакомя их с обоими посланиями — к суперинтенданту и с Пасквино. Риск был очевиден: необходимо было опять касаться умозрительных заключений о серии убийств. Но даже еще не приступив к делу, мы убедились, что по городу уже пошли новые слухи. Убийство гравера не прошло незамеченным, активность людей капитана Барбери — тоже. Не о новом ли злодеянии шла речь? Неужели Донато Гирарди пострадал ни за что?
К полудню на улицах и площадях стали собираться кучки римлян. Даже те, кто вчера громко требовал смерти обжигальщика, сегодня громко убеждали, что были уверены в его невиновности. Группки все больше обрастали зеваками, которые впитывали в себя слухи и разносили дальше. К счастью, никто пока не упоминал о гравюре Босха. Это наверняка разгорячило бы головы.
Все мнения сходились на беспечности и нерадивости городских властей. Кому же, как не им, обеспечивать безопасность римлян?
Горожане волновались, а наша копилка для сведений оставалась пустой. Ни один из встреченных печатников или книготорговцев — многие совмещали обе профессии, и все принадлежали к одному и тому же цеху — не мог сказать чего-либо толкового. Осмотрев послания, все лишь неизменно заявляли, что водяные знаки на кромке бумаги были отрезаны, а иначе говоря, происхождение бумаги определить невозможно. Что же касается шрифта, то он скорее всего старого образца: классическая готика, красивая фактура, но им сейчас пользуются крайне редко, предпочитая более удобочитаемый шрифт. В довершение всего они в один голос заявляли, что люди они порядочные и не согласились бы печатать подобные тексты ни за какие деньги.
Прежде чем покинуть Парион и Цветочное поле, нам оставалось зайти в книготорговую лавочку Евангелисты да Тозини под вывеской Меркурия. В этом небольшом магазинчике были собраны сокровища, делавшие его бесценным для любителей книг. Вергилий, Страбон, Птолемей, «Беседы» святого Грегуара да Надзианце, трактат Альберти «О счастье», роскошные молитвенники, переплетенные или в пергаментных свитках, эстампы с изображениями судов и портов, календари-справочники или иллюстрированные календари — Евангелиста имел их на все вкусы, — а в глубине, там, куда почти не доходит свет, находился сундук с висячим замком, в котором хранились уникальные экземпляры трудов Аристотеля и Платона.
Мы предъявили оба послания хозяину, бородатому старику. Он внимательно осмотрел их:
— Это имеет отношение к сегодняшнему брожению, не так ли? Гм-м-м… Неудивительно. Похоже, того парня зря удавили. Что могу я сказать об этой печати? Посмотрим… Бумага хорошего качества, но где сделана, сказать невозможно из-за отсутствия водяных знаков… Гибкость она уже утратила, значит, изготовлена давно. А вот краска, она…
Он понюхал послание с Пасквино.
— Да, краска еще не впиталась… Льняное масло, сажа в обычной пропорции… День-два, не больше… Так, шрифт…
Кончиками пальцев он погладил бумагу, потом нацепил на нос стекла, похожие я уже видел у да Винчи.
— Такую работу в наше время не часто встретишь. Шрифт довольно элегантный, имитирует рукописные буквы. Очень четкий. Немецкая работа, вне всякого сомнения, к тому же старой школы. Вы сказали, что это отпечатано в Риме?
— Больше, чем уверен, — ответил я.
— В таком случае, думаю, не ошибусь, назвав Конрада Цвайнхайма.
Мы с Балтазаром восторженно переглянулись.
— Где мы можем найти этого Конрада Цвайнхайма?
Евангелиста рассмеялся так звонко, что задрожали книги на полках.
— Нет, молодой человек, вы ничего не поняли! Конрад Цвайнхайм скончался почти сорок лет назад! Но я готов спорить, что этот шрифт создал он.
— Может быть, у него есть потомки? Или кто-то унаследовал мастерскую?
— Его мастерскую? Вряд ли. У него были компаньоны… корректор, кажется, некий Арнольд Панарц, и один ломбардиец — Андрео де Босси. А сам Цвайнхайм был родом из Майнца. Как Гутенберг… поэтому мне и запомнилось. Он также был первым печатником у нас… В Риме он поселился в тысяча четыреста шестьдесят каком-то году, в трех улицах отсюда. После смерти в 1475 или 1476 году его лавочка сгорела. Ну а о его компаньонах я больше ничего не слышал.
— Но раз его типография сгорела, откуда же шрифт сегодня?..
