К сыщице Катарине Копейкиной случайно попадает пакет с чужим письмом. Она решает вернуть его отправительнице Анне Фурмановой, но та, оказывается, умерла. Тогда Ката везет письмо адресату Борису Плешникову. Однако и там поджидает роковой сюрприз: практически на ее глазах убивают жену Плешникова, сделав ей укол в шею. Вскоре со вдовцом расправляются тем же способом. Ката вскрывает письмо. В нем Фурманова просит Бориса наладить с ней отношения. Вполне невинная просьба на фоне стольких убийств! Катарине все это очень не нравится, и она начинает расследование!..
Над пластиковым стаканчиком с растворимым кофе летала оса. Катарина попыталась отогнать надоедливое насекомое, но оса, похоже, совсем не собиралась отступать. В итоге, устав махать рукой, Ката отодвинула стаканчик с напитком в центр стола и посмотрела на раскрасневшуюся брюнетку, сидящую напротив.
Дама в лиловом сарафане продолжала изливать душу незнакомке. Двадцать минут назад, когда Катка, решив утолить голод и жажду, пристроилась за круглым столиком открытого кафе, к ней подсела грузная особа и с ходу заявила:
– Сволочь!
От неожиданности Ката вздрогнула. Она, конечно же, далеко не ангел, и у нее, как и у всякого живого человека, есть мелкие грехи, но сволочью она себя никогда не считала. Решив, что у дамочки проблемы с психикой, Катарина уже намеревалась пересесть за соседний столик, как вдруг пышнотелая брюнетка повторила:
– Ох, какая же он сволочь!
А-а, теперь понятно, гнев дамы направлен на мужчину. На душе сделалось немного легче. Мило улыбнувшись, Катарина тихо проговорила:
– Мне сперва показалось, что вы меня обозвали.
Брюнетка округлила подведенные глаза.
– Тебя?! Нет-нет, что ты! Я мужа своего имела в виду. – И, видя, что в лице Катарины она может найти прекрасную слушательницу, брюнетка затараторила: – Ну а как его еще называть? Сволочь и есть! Паразитирует на мне семнадцатый год, всю кровь выпил. Я в старуху превратилась, мне в мае сорок четыре стукнуло, а выгляжу лет на десять старше. А все почему? Да потому, что этот гад хочет свести меня в могилу. И зачем я только замуж вышла? Жила бы себе одна и горя не знала. Вон Зинка Куркина ни разу замужем не была и чувствует себя превосходно, сама себе хозяйка, ни от кого не зависит, ничего никому не должна. А я... Дура!
Понимая, что нужно что-то сказать, Ката ляпнула:
– Он вам изменяет?
Брови брюнетки поползли вверх. Секунд пять она смотрела на Катарину, а затем в голос расхохоталась.
– Сенька? Изменяет? Да ни в жизнь! Кому он нужен, охламонище. Нет, рогоноской я никогда не была, а сказать откровенно, уж лучше бы он мне рога наставлял. Ей-богу, не тратила бы я столько нервов.
– Если не изменяет, почему сволочью называете?
– А, по-твоему, сволочь только тот, кто кобелиный образ жизни ведет? Ничего подобного. – И после минутной паузы брюнетка с горечью в голосе добавила: – Пьет мой Сенька, пьет не просыхая. А сильно пьющий муж намного хуже изменщика. В доме постоянно скандалы, крики, ссоры, мне в глаза соседям стыдно смотреть. У всех мужья как мужья, а мой, как фашист! Когда я от него слово доброе слышала, когда он меня в последний раз в кино водил? Соседи живут как люди, по выходным вместе в магазин идут, холодильник на неделю забивают, летом в отпуск за границу летают, а я... Что я видела? Раковину, половую тряпку, опостылевшую работу и мужа, который каждый день домой на бровях приползает? Ну скажи, разве это справедливо?
– Думаю, нет, – пискнула Ката.
– Правильно думаешь, – кивнула брюнетка. – Ох, решаться мне надо. Пока совсем в старуху не превратилась, необходимо на развод документы подать и начать разменивать квартирку. Нету больше сил. Нету! А я ведь надеялась, что Сенька за ум наконец взялся, теплился в душе лучик надежды. Ан нет! Представляешь, месяц назад я о разводе заикнулась. Сенька остолбенел, от неожиданности он даже протрезвел. Ага. На колени упал, руки целовать начал и слезу, гад, пустил. Ползает за мной по квартире и стонет: мол, Тонечка, не бросай, без тебя окончательно погибну. А я ему ультиматум поставила – или бросай пить, причем немедленно, или разведусь. Сенька поклялся, что больше ни капли в рот не возьмет. – Тоня умолкла.
– И слово не сдержал, да? – спросила Катарина.
– Неделю домой трезвый возвращался, в пятницу даже на цветочки расщедрился, хотя последний раз букетик лет пятнадцать назад преподносил. Я глазам не верила, ну, думаю, наверное, наступила в моей жизни белая полоса. А тут как на грех у меня сестра старшая в Пензе захворала, пришлось срочно вещички собирать и за билетом бежать. Сенька меня все успокаивал, говорил, что когда назад приеду, квартиру не узнаю. Обои обещал новые поклеить, потолки побелить, линолеум на кухоньке сменить. Короче говоря, заливался соловьем. Сволочь он, а не соловей! Сегодня из Пензы приехала, зашла в квартиру, а там... Мамочки мои родные. Помойка помойкой! На кухне свинарник, в комнаты без противогаза не зайти, в ванной гора грязной посуды, а сам Сенька в прихожке на полу валялся. Грязный, вонючий, небритый и вдрабадан пьяный. – Антонина заплакала.
Катарина коснулась ладони Тони и сочувственно проговорила:
– Ну-ну, не волнуйтесь, все утрясется.
– Нет! Не бывать этому. Сегодня я дошла до точки. Вот сейчас посижу в кафешке еще немного, в себя приду и...
– Разводиться будете?
– Другого выхода нет. – Тоня достала из сумки носовой платок и смачно высморкалась.
