— Много будешь знать — скоро состаришься и умрешь, — мрачно пошутил Жора, но ответил: — Он там у себя овчинные шкурки заготавливает. А у нас шьют. Получается что-то вроде дубленок.
— А к чему здесь, на юге, дубленки?
— Чудак. Шьют на юге, а продают-то на севере.
В который раз за этот вечер Игорь ощутил приступ ярости. Откуда их столько набралось, любителей незаконных махинаций и легких заработков?
— Выпьешь, Игорь?
— Вот ведь как получилось, хотел тебя отблагодарить, а выходит, ты меня угощаешь. Не знаю, как быть.
— А ты мне полсотни дай, и баста, — спокойно произнес трезвым голосом Толстый Жора.
Игорь протянул деньги.
— Держи. Только выполни одну мою просьбу. Дай заглянуть в твою записную книжицу. Хочу посмотреть, сколько наездил.
Толстый Жора взглянул на хрустящую в его руке новенькую ассигнацию и полез в карман за книжкой. Игорь, не выдавая своего нетерпения, небрежно взял ее, перелистал несколько страниц. И сравнительно быстро обнаружил то, что искал. Аккуратно сделанная бисерным Жориным почерком надпись гласила: «10.VII — ГАЗ-24 номерной знак РОФ 12-30, Одесса. З-ов». Сердце учащенно забилось. Итак, в тот день, когда он находился вместе с Беловежским в командировке, директорская машина мчалась по дороге из Привольска, держа курс на Одессу, за рулем сидел Заплатов, в салоне — левые пассажиры. Тогда-то, видимо, и произошла авария. Игорь перевернул еще несколько листков. И не поверил своим глазам. Снова замелькал знакомый номер РОФ 12-30. Машина отсутствовала три дня, а потом снова появилась у автовокзала. А ведь Лысенков утверждал, что она так разбита, будто нуждается в капитальном ремонте!
Ресторанные звуки снова ударили по нервам. Картины всеобщего гульбища придвинулись и обрели реальность. Толстый Жора, задыхаясь от навалившейся духоты, рванул ворот, выставляя напоказ тельняшку, все, что у него осталось от давней, молодой и, быть может, честной тогда жизни моряка. В какой-то точке своего пути он избрал другое плавание — по взбаламученному морю прохиндейства.
Лицо у Жоры лоснилось от пота, маслянистые глазки почти скрылись в веках, но голос прозвучал на удивление трезво:
— Велено было сегодня тебя прямо отсюда доставить к хозяину. Для серьезного разговора. Да вот очкарик дорогу перебежал. Так что жди следующего раза и не унывай, паря…
«Паря» и не думал унывать. Хорошо, что решающий разговор с Лысенковым откладывается. Пожалуй, минуту назад Игорь ошибся, сказав себе: все нити распутаны. Нет, еще не все.
— Я, Жора, пойду?..
Ему не терпелось выйти на улицу и глотнуть свежего ветра, налетавшего по вечерам с моря на Привольск.
Медея в развевающемся алом кимоно (на груди и спине золотом вышиты драконы) с широченными рукавами (у японок они служат карманами, куда можно складывать всякую всячину) скользит по сверкающему паркету директорского особняка, с гордостью осматривает плоды своих трудов.
Беловежский строго-настрого предупредил жену: ремонт должен быть скромным. Подправить, подлатать, сделать только то, что необходимо. Заводской ОКС (отдел капитального строительства) не привлекать ни в коем случае, все работы вести с помощью городской конторы по ремонту квартир, с оформлением через сберкассу, чтобы на все имелись квитанции, подтверждающие уплату наличными. Только так.
Сегодня Медея торжествует победу. Все сделано. В лучшем виде. Отциклеваны и покрыты импортным лаком полы, сменены двери, ручки индийские под бронзу, на стенах — финские и югославские обои, люстры из чешского хрусталя, мебель завезена тоже наимоднейшая — финско-югославская смесь, на кухне — ярко-красный — опять-таки чешский — гарнитур «Мария».
Все хорошо, не стыдно гостей принять. Одна только неприятность: под террасой пол просел. Говорят, на заводе есть кудесник Михеич. Взглянет и тотчас определит, в чем дело. Медея, была не была, ослушалась мужа: позвонила в ОКС. Для очистки совести подчеркнула: только в нерабочее время и за деньги.
В ОКСе ответили:
— Конечно! Какие разговоры!
На другой день появляется Михеич. Маленький, тщедушный мужичок. Нечесаный, небритый. С хмурым видом ходил по террасе, попрыгивая на упруго дышащей половице, наклонив голову, прислушивался. Потом спустился в сад с топором в руке. Подошел к стене, всунул серебристое, сильно отточенное лезвие между плотно прижатыми друг к другу, сверкающими свежим лаком досками «вагонки», нажал — послышался оглушительный треск ломаемого дерева.
— А нельзя поосторожнее? — хмурится Медея.
Но Михеич на нее — ноль внимания. Одна за другой отлетают и падают в пожухлую осеннюю траву желтые, словно медяные, рейки. Михеич опускается на колени и тычет топором в образовавшуюся щель, где будто в ране кровенеет кирпичная кладка, сереет гнилая плоть бревна.
— Нижний венец… того… — бормочет Михеич. — Менять надо. Сгнил.
— То есть как это сгнил?
— А вот так… — плотник тычет заскорузлым пальцем с почерневшим ногтем в бревно, и оно расступается, пропускает внутрь себя человеческую плоть, словно та — железная… — Ну глянь, труха, — Михеич довольно смеется, вызывая у Медеи чувство паники.
