— Что-то вы какой невеселый, Роман Петрович? Может, вам что нужно?
— То, что мне нужно, я когда-то имел… Да потерял по собственной глупости. Прощайте, Лина Дмитриевна.
— Прощайте, Роман Петрович.
У Игоря не шел из головы сейф, похищенный из дома ювелира. На вопрос, почему он не сообщил об этом в милицию, ювелир ответил: «А зачем? Он был пустой… В нем не было ничего, кроме ненужных бумаг».
Игорь усомнился тогда в искренности Христофора Кузьмича. В его дом забрались грабители. Как же не поставить в известность милицию? Да и сейф жалко. Старинный сейф немецкой работы. Еще крепкий. Старик им явно дорожил. А иначе не держал бы его в комнате на видном месте, словно какую-то ценность.
Сейф был пустой? В нем не было ничего, кроме ненужных бумаг? Но, может быть, эти бумаги все-таки были кому-то нужны? Ну, прежде всего самому ювелиру, иначе он не хранил бы их в стальном ящике.
Вполне можно предположить, что у ювелира есть своя тайна. Только, в отличие от Игоря, который старается свою тайну разгадать, Христофор Кузьмич ее прятал. И вот его тайна оказалась похищенной вместе с зеленым сейфом фирмы «Остер-Тага».
Но зачем понадобился сейф? Что вообще могло потребоваться грабителям от старого ювелира? Ответ ясен: конечно, драгоценности, деньги. Почему же тогда они остались спокойно лежать в доме Христофора Кузьмича, а пустой и вроде бы ненужный сейф украден?
Игорь чувствовал, как им овладевает азарт человека, идущего по верному следу. Может быть, это в нем наследственное? Когда-то дед Иван Коробов был милиционером в родной деревне и тоже разгадывал запутанные истории.
Игорь вовсю вел свой поиск и вдруг… Его азарт как рукой сняло. Парнем овладели апатия, вялость. Навалилась стопудовая тяжесть, не дает двигаться, дышать, жить. Где уж тут разгадывать чужие тайны. Взять бы и удрать из этого городка. Куда? Да куда глаза глядят.
Виной всему директорская жена Медея Васильевна.
Он вовсе не собирался поднимать завесу над личной жизнью Лины. С тех пор как полюбил девушку — собственное прошлое и прошлое Лины словно бы перестали для него существовать. Важным казалось только настоящее и будущее. Но Медея Васильевна со змеиной ловкостью проникла не только в комнатушку под крышей клуба, где жил Игорь, но и в его душу, отравила ее губительным ядом подозрений. Как он ни уговаривает себя, что все сказанное Медеей о Лине, — лишь наветы недоброй женщины, не помогает.
…В тот день, когда Роман Петрович Беловежский захотел навестить дома заболевшего слесаря Примакова, за рулем директорской «Волги», как всегда, сидел Игорь. Был мрачен и замкнут. Беловежского, который понимал, что может встретить в доме не только Дмитрия Матвеевича, но и его дочь, тоже одолевали невеселые мысли.
Так, молча, они и доехали до примаковского дома.
Стоял солнечный августовский день, такой же жаркий и душный, как год назад, когда Игорь впервые появился в Привольске. Оставил Москву, сорвался с места, бросился очертя голову в далекий приморский городок и вот живет здесь. Зачем? Кому это нужно? В Москве у него квартира, жена. Хотя и бывшая, но все-таки. Юлька регулярно пишет ему. Напрашивается в гости. Намекает: она не прочь, чтобы он вернулся. А может, и впрямь — рассказать все, что удалось узнать о лысенковских художествах, дотошному следователю Толокно и махнуть назад, в Москву, к Юльке?
На крыльцо выбегает Лина. Игорь и хотел бы не глядеть в ее сторону, а взгляд будто сам собой охватывает ее всю, от светлых волос, пропущенных сквозь алое пластмассовое колечко и заброшенных за спину, до голых ног в немецких пляжных босоножках, украшенных двумя большими желтыми ромашками. «Желтый цвет — цвет измены», — мелькает у него в голове. Хотя в данном случае кто и кому изменил, неизвестно.
Лина прикладывает ладошку ко лбу козырьком и негромким голосом, чтобы не услышали в доме, окликает: «Игорь, это вы?» Ему хочется выскочить из железной душегубки на волю и во весь голос крикнуть: «Да! Это я! Неужели ты не понимаешь, как мне тяжело? Почему я должен так страдать?» Но он ничего не говорит, отворачивается, делает вид, что не слышит Лининого голоса и не видит ее. «Ишь ты… Еще Лысенкову смотрины устраивали! — говорит он себе, еще более растравляя свою сердечную рану. — Им главное, чтоб с положением…» Жестокая несправедливость этих слов становится ему ясной в то самое мгновение, как они рождаются в нем. Но Игорь заглушает в себе угрызения совести. Сейчас он не способен критически оценивать движения своей души. У него такое ощущение, будто Лина обидела, оскорбила, даже предала его.
Лина скрывается в доме. А потом снова появляется, на этот раз вместе с Беловежским. Они о чем-то говорят, потом директор подходит к машине. Игорь рывком трогает «Волгу» с места. Мчится по тихим улицам, разгоняя гусей и пугая собак. Погруженный в свои мысли, Беловежский словно бы не замечает этой бешеной гонки.
Доставив директора к дому, Игорь на обратном пути останавливается у почтамта и отправляет в Москву телеграмму, Юльке. В ней только одно слово: «Приезжай».
