— Между мной и завгаром существовали строго официальные отношения. Хотя признаю: давно бы надо заняться гаражом, да все руки не доходили. Судя по всему, Лысенков здорово запустил дело.
— Боюсь, что вы недооцениваете размаха и характера его деятельности, — проговорил Толокно и пододвинул к Беловежскому полученный им отчет Коробова о махинациях Лысенкова на городском автовокзале.
— Да это же черт знает что такое! — быстро пробежав глазами записку, воскликнул Беловежский. И не удержался от удивленного возгласа: — Безобразие! Отчего же он меня не поставил в известность?!
Следователь заметил:
— Я бы мог ответить: потому что его сигналы на заводе игнорировали… Но я этого не скажу. Дело в том, что это мы просили Коробова до поры до времени держать сведения в тайне.
— Это не меняет сути, — мрачно произнес Беловежский. — Тут прямая моя вина. Махинатор орудовал под самым носом, а мы… Стыдно!
— Вы сказали «махинатор»? А вот ваш отец в своем письме дает гражданину Лысенкову совсем другую характеристику.
— И что из этого следует?
Толокно поднял наконец глаза на своего собеседника. То, что он увидел, показало ему, что он зашел слишком далеко.
— Да, вы правы. Только то, что у вас и у вашего отца диаметрально противоположные взгляды на гражданина Лысенкова и его деятельность. Впрочем, этому можно найти объяснение. Вы знали его в последнее время, а ваш отец — в далеком прошлом. Люди меняются…
— Увы, нет, — с горечью произнес Беловежский. — У меня есть основания полагать, что отец в свое время не разобрался в Лысенкове.
— А что — Лысенков действительно сыграл пагубную роль в судьбе деда вашего водителя?
— Откуда мне знать? Одно хочу сказать, какова бы ни была эта роль, свести с ним счеты при помощи убийства Коробов не мог.
— Все словно бы сговорились — «не мог», «не мог».
Неожиданно Беловежский улыбнулся.
— Да вы сами, товарищ Толокно, в этом уверены… В противном случае не стали бы мне давать записку Коробова о махинациях Лысенкова. Разве не так?
Толокно строго взглянул на Беловежского.
— Одно дело «считать», что не мог, а другое — «доказать», что не мог. Дистанция большого размера! Без свидетеля тут не обойтись.
— Без какого свидетеля?
Толокно ответил:
— И Лысенков, и Коробов искали встречи с Ерофеевым по одной причине. Тот, будучи мальчиком, оказался единственным свидетелем того, что произошло между Лысенковым и дедом вашего Коробова в тот осенний день, когда они остановили на шоссе гитлеровский «мерседес».
Федя Примаков, тщательно вымытый и причесанный на прямой пробор, чинно сидел, положив исцарапанные, с обгрызенными ногтями руки на острые худые колени, обтянутые чулками в резиночку.
— Я слышал, ты себе соорудил хорошую голубятню? — начал разговор с мальчиком Толокно.
— А что? Нельзя?
— Почему нельзя. Можно. Гоняй голубей на здоровье.
— А ты, дядя, из милиции?
Следователю ничего не оставалось, как подтвердить этот факт.
— Ты, выходит, воров ловишь?
— Приходится иногда.
— Так ты чо, решил, что у меня голуби краденые?
Следователям обычно не нравится, когда им задают вопросы. Но одергивать мальца тоже не хотелось. Стараясь направить разговор в нужное русло, Толокно спросил:
— А ты где голубей раздобыл?
Федя ответил с вызовом:
— Взял и на Птичьем рынке купил!
— Да ну? — понарошку удивился следователь. — А деньги откуда? Ты же, Федя, вроде еще не работаешь.
— Дядя Игорь дал. Он к нашей Лине ходит.
Следователь Толокно вовсе не собирался выведывать у мальчонки личные тайны примаковской семьи. Поэтому снова перевел разговор на голубей.
— Ты знаешь, Федя, а я ведь тоже в детстве голубей гонял.
— Не врешь?
— Почему ты не веришь?
— Маманька говорила, кто на голубятне целый день торчит, у того ветер в башке. Он ни учиться, ни работать не станет, и толку из него не будет. А ты вот в милиции служишь, деньги зарабатываешь. Сколько платят-то? Много или мало?
Следователь Толокно тяжело вздохнул. Ему еще никогда не доводилось брать показания у такого свидетеля.
— Голубей-то приручил? Или улетают?
— А почем знаешь, что улетают? Игорь сказал?
— Сам догадался.
— Летают. — Федя сделал хитрое лицо и засмеялся. — Да я знаю куда. Хвать-похвать, и домой.
— Ты не только голубей гоняешь. Еще и в расшибалочку режешься…
— Я не на деньги! — выкрикнул Федя.
— А на что?
— На пуговицы!
— Ну, тогда ладно, — сказал следователь Толокно, полез в карман и достал из кармана носовой платок, завязанный в узелок. Распустил узел, высыпал на стол несколько металлических пуговиц.
— Это не твои?
— Мои! — радостно сообщил Федя и сделал попытку схватить пуговицы с края стола. Толокно накрыл их ладонью.
— Скажи, Федя, зачем ты в пятницу ходил на Морскую улицу и что делал в доме номер тринадцать?
Лицо Феди сморщилось, губы задрожали, и он горько заплакал. Потекло из глаз и из носа одновременно.
В комнату с встревоженным лицом заглянула Дарья Степановна.
— Господи! Что такого наделал? Малец еще. Чтой-то вы за него взялись?
Следователь ответил строго:
— Не мешайте нам. Поплачет и перестанет. Ничего с ним не случится.
