Громобоев опустился в кресло, вытер платком пот со лба:
— Я еще на бюллетене. Зашел посмотреть, как вы тут…
— Вам, наверное, доброхоты уже порассказали?
— Не скрою: информация идет полным ходом. Мой тебе совет: не ломай старых порядков. Их не дураки заводили. Как бы ни пришлось потом назад грести… на смех людям.
Хрупов пожал плечами:
— Завод не костюм. Под себя подгонять не годится. Однако и на месте топтаться не буду. Все старое, отжившее — на слом! На свалку!
— Значит, и меня на слом? — грустно произнес Громобоев. — Я ведь старый. Дела-то мои не очень хороши, Хрупов. Видишь, костюм как на вешалке болтается. Похудел на десять килограммов. Вот не знаю: перешивать или ждать, пока снова свои килограммы наберу? Как ты думаешь?
— Думаю, снова наберете, — выдавил из себя Хрупов.
— Без убеждения говоришь. Должно быть, не веришь. Если б верил, про французского генерала на партактиве не брякнул бы. Однако рано ты меня списал. Меня тут один старичок травкой пользует. Обещает за три месяца на ноги поставить. Правда, за три месяца ты тут много дров наломаешь. Невыдержанный ты, Хрупов. К цели идешь напролом. Людей в дугу гнешь, они от тебя стонут. А ведь это — люди, а не железки, понимать надо…
Хрупов встал со стула и к двери.
— Извините, мне в цех пора.
Громобоев же, выйдя из заводоуправления, замотал горло шарфом, надел пальто с шапкой, сел в машину и доехал до горкома. Прошел без доклада в кабинет прямо к первому секретарю. О чем они там беседовали, неизвестно, но только вскоре беспроволочный телеграф принес на завод новую весть: Хрупову директором не бывать. А будет командовать заводом начальник производства Роман Петрович Беловежский. Народ удивился — уж больно молод, сорока нет. Но порадовался: молодой, да свой. К людям уважителен, если кто провинится, так жжет его глазами, не костит его почем зря при всех, как Хрупов, а наставляет на путь истинный спокойно и терпеливо, можно даже сказать, благожелательно. А годы… Что годы? Дело наживное.
Старичок, пользовавший Громобоева травками, свое обещание — поставить его на ноги, не сдержал. Громобоев на завод не вернулся. И стал во главе завода Роман Петрович Беловежский.
Утверждение Беловежского в новой должности прошло довольно гладко. Посетовали на молодость, подчеркнули, что назначение это — аванс, который ему еще предстоит оправдать в будущем. Напутствовали.
— Надо помнить, — сказал министр, — что научно-техническая революция — это не новая техника, хотя и она тоже, но прежде всего новый тип мышления. Чем скорее вы это поймете, тем лучше будете работать.
Романа Петровича строгие наставления не обидели и не огорчили. Он знал, что молод еще для директорской должности, и готов был выслушать любые нотации, наставления. Огорчил его, даже можно сказать обескуражил, состоявшийся сразу же после коллегии разговор с и. о. начальника главка Александром Александровичем Трушиным, которого Громобоев охарактеризовал ему как своего старого знакомого, доброжелательно настроенного и к нему самому, и к привольскому заводу.
Однако неожиданно для Беловежского Сан Саныч, как называл Трушина Громобоев, начал разговор с обвинений в слабом росте производительности труда.
— Крутитесь вокруг контрольной цифры, как вокруг своего хвоста, а вперед не идете.
Трушин был неприятно удивлен, когда вместо старого друга, солидного и обходительного Громобоева, в кабинет вошел невидный, простоватый молодой мужик и представился в качестве директора привольского завода. Если бы он хоть немного робел, тушевался, чувствовал свою неопытность и искал помощи, покровительства у Трушина, то, может быть, тот и дрогнул бы, скрепя сердце принял бы под свою руку нового подчиненного. Но этот Беловежский хотя и держался подчеркнуто скромно, однако видно было, что цену себе знает. Глаза его смотрели уверенно, плечи расправлены, а голос звучал по-директорски твердо. Трушину он не понравился. Даже пожалел, что по болезни не встретился с Беловежским до коллегии, может, еще и успел бы под каким-нибудь предлогом отвести его кандидатуру. А теперь поздно.
Выслушав замечания Трушина, Беловежский сказал:
— Вы нас справедливо критикуете за то, что мы вертимся вокруг контрольной цифры. А почему вертимся? Да потому, что нам невыгодно идти дальше!
Еще не успели первые фразы достигнуть маленьких, хрящеватых, прижатых, как у породистой гончей, ушей хозяина кабинета, как Роман Петрович понял: и. о. начальника главка его не поймет. По инерции он продолжал свою речь, доставал из хлорвиниловой папки шуршащие листы отчетов, справок, докладных, теряя скрепки, с трудом удерживая в одеревеневших пальцах разлетающиеся листки, но все было напрасно. Стало ясно: что бы он ни сделал и что бы ни сказал, ему не преодолеть холодной неприязни, которую источал Трушин… По отношению к нему, Беловежскому? Или по отношению к тому, что он говорил?
Упавшим голосом, монотонно и нудно, Роман Петрович доказывал неэффективность предпринятой главком попытки стимулировать рост производительности труда.
Трушин разжал слипшиеся от неприязни к собеседнику губы и процедил:
