Ожидал старуху, а встретил златовласую красавицу с обворожительным изумрудно-зелёным взором. Встретил — и без памяти влюбился. Прямо там, на перроне. Влюбился раз и навсегда.
Фата Юлия с недугом Александра Николаевича разобралась, без труда определив, что перед ней носитель гена метаморфа. Дело было за малым: объяснить графу ситуацию и сдать его Великому Дому, но… Но там, на перроне, фата тоже не осталась равнодушной, увидев вспыхнувшие глаза Александра. Забилось её сердце. И…
И, позабыв обо всём, Юлия бросилась в нахлынувшие чувства, словно в омут — безоглядно, — променяв завидную карьеру в Зелёном Доме на жизнь человской женщины.
Вышла замуж, родила дочь, Лану… Ей нынче исполнилось семнадцать…
Ах, право же, что за смутные настали времена! Быть может, пора возвратиться в родной Тайный Город? Сёстры примут, да. Тем более после гибели на Южном фронте мужа ничего более не держало Юлию в Озёрске… Кроме дела…
Кроме великих её исследований метаморфа, позволяющих — как надеялась графиня — раскрыть тайну этого вида челов и научиться создавать их искусственно. Исследованиям этим Юлия отдала всю свою жизнь в Озёрске и собиралась явиться в родной Дом не с пустыми руками, а с гордо поднятой головой победительницы. Не полукровку привести в чванливый круг сестёр, а зачинательницу нового рода, который станет опорой гордой Люди.
Лана, конечно, не прошла всех ступеней ученичества, однако с её способностями и благодаря методике, которая вот-вот появится, девочка сможет подняться высоко.
— Любуешься закатом, маменька?
Лана подошла сзади, обняла, прижалась к материнской щеке — красивая, юная, стройная. Золотистые, словно напоённые солнцем и мёдом волосы девушки были заплетены в косу, большие зелёные глаза смотрели на мать с нежностью и любовью.
— Ах, Лана, — улыбнулась графиня, — дело совсем не в закате, хотя он, не спорю, красив. Я просто вспомнила… кое-что из нашей прошлой жизни.
— Ну вот, — девушка вздохнула, усаживаясь в плетёное кресло. — Сейчас опять начнёшь вспоминать папу, плакать, грустить…
— Вспоминать — да, грустить — да, но не плакать. Не беспокойся, дочь, — это хорошая светлая грусть.
— Ты всё ещё ведёшь дневник, матушка? — Юная красавица кивнула на открытую тетрадь в синем коленкоровом переплёте, что лежала на небольшом столике, рядом с чернильным прибором.
— Нет, просто перечитываю… вспоминаю.
Графиня вдруг покраснела, словно провинившаяся в чём-то гимназистка, и, подойдя к столику, поспешно захлопнула тетрадь.
