Короче, родители нужны ребенку прежде всего как «учителя любви», которой не может обучить никакая умелая воспитательница и учитель, на руках у которых не один-два ребенка, а от двух до четырех десятков! Если же довести это количество до семейного среднего уровня, то передача добровольных и бесплатных функций отца и матери платным работникам будет экономически разорительной для общества. И все равно при этом не будет достигнут эффект, получаемый в домашней атмосфере, потому что не будет действовать свет личностных отношений родителей между собой. Да и сами матери и отцы при таком отторжении очень много потеряют.
О том, что мы даем нашим детям, мы все более или менее осведомлены. Очень многое из сделанного, прочувствованного храним в памяти, как в кондуите, чтобы при случае напомнить свои заслуги им, «неблагодарным». И не всегда точно представляем, чем обязаны тем, кому подарили жизнь.
Толстой в свои сокровенные записи внес следующую мысль:
«Если предположить, что человечество состояло бы из миллиарда бессмертных существ, число которых не могло бы ни увеличиться, ни уменьшиться, где бы мы были и что бы мы были, великий боже! Мы стали бы, без сомнения, в тысячу раз ученее, но и в тысячу раз хуже»[22].
— Нет, нынешние дети себя не оправдывают. Расходы на них сил и средств огромные, а отдачи что-то не видать.
Это мне приходилось слышать не раз. И от «детных» мам, и от тех, кто решил не обзаводиться этой «обузой». Особенно часто возникают подобные разговоры, когда молодых людей допекают старшие: дескать, почему не спешат обзаводиться первенцем или остановились на одном? Однажды в момент таких вот выяснений юный супруг, сын моих знакомых, решительно заявил:
— Я знаю, как намучились со мной мои родители. Так что я себя добровольно не стану обрекать на подобные испытания.
Ему стали рисовать картину, которую являло бы собой общество, если бы все рассуждали столь же себялюбиво. И действительно, что произошло бы, если бы человечество перестало воспроизводить потомство? Нецелесообразными стали бы все поисковые, исследовательские работы, высокое искусство, наука — все ни к чему. Зачем они, зачем «великие и вечные вопросы», на которые мы ищем ответы, если не будет тех, кому они обычно адресуются, если не будет потомков,
Человечеству ничего не останется, как проживать накопленное историей достояние. У людей, переживающих военные, социальные, даже космические катаклизмы, всегда сохраняется главное — надежда: кто-то выживет, пробьется, исправит содеянное, восстановит разрушенное, создаст новое, поскольку народит и вырастит детей. Бездетное общество будет лишено этого сознания. А что может быть страшней безнадежности?
Не дать жизнь новому существу, отказаться от собственного продолжения?.. Не потому ли почти у всех народов почиталось это смертным грехом, что сим решением отнимается у рода-племени не только надежда на будущее, но и перечеркивается его прошлое! Не надо обладать сверхмогучим воображением, чтобы представить, как спасали наших пра-пра-пра… их собственные отцы и матери от голода и мора, от чумы и от стрелы, от неволи и злого глаза. Великие страдания и жертвы, перенесенные нашими предками, бережно сохранявшими слабый огонек человеческой жизни, тонкую ее нить, для чего они, если их так легко может оборвать ленивая рука эгоистичного потомка?
— Что вы напустились на меня? — взорвался молодой супруг. — И опять эти вечные категории: прошлое — будущее. Откуда такая тяга к глобальным обобщениям по весьма частным поводам? Мое решение — мое личное дело. Я же не открываю кампанию по борьбе с деторождением. Вон сколько сложных проблем вызвал демографический взрыв в других странах. Так что еще надо посмотреть: может, я помогаю человеческому роду выжить именно тем, что его не продолжаю, а не наоборот. И еще одно замечание: я не могу существовать сразу в трех измерениях. Живу я
Публика собралась в этом доме начитанная, и каждый выложил известную информацию о демографическом взрыве. Одни говорили о том, что так или иначе природа сама корректирует количество возможного и необходимого Земле населения. Другие напомнили регулирующую политику государств. Разговор постепенно ушел в общетеоретические дали. Но вдруг вступила молчавшая до сих пор женщина неопределенного возраста, но, видимо, с большим и не очень легким жизненным опытом. Она снова обратилась к молодому человеку:
