— О, Ли… — Лицо Шарлотты просияло. — Мы поплывем из Афин до самой Барселоны. Этот конкурс называется «Путешествуй по миру». Это как джетсеттеры[22]. Хотя, конечно, никаких персональных джетов не будет, только билеты в первый класс. Но это уже кое-что.
— Все пройдет замечательно. — Ли накрыла руку матери своею. — Вот на это и будем надеяться.
— Да, ты права. — Ли глотнула еще вина.
И тут Шарлотта так крепко вцепилась в ее руку — как утопающий за соломинку.
— Ты всегда умеешь поддержать.
В этих словах звучала скорее мольба, чем обычная констатация факта, и Ли занервничала. Ей хотелось высвободить руку, но она не посмела.
Утром Шарлотта отправилась на мессу. Опустившись после причастия на колени, — это были те самые минуты, когда она чувствовала непосредственную связь с Богом, — Шарлотта сформулировала свою просьбу:
Она ехала домой с легким сердцем, впустив в открытое окно поток приморского воздуха. На старых площадях Саванны красовались ряды старинных кирпичных домов, в то время как район Лэндингс[23] застроили современными
Когда ей принесли ее первенца, ее маленькую Ли, Луиза уже была тут как тут. Она суетилась, расхаживая по палате, поправляя цветы в вазе и беспрестанно тараторя, что Шарлотта должна быть благодарна ей за то, что она, Луиза, настояла на полусне[26], который на самом деле к тому времени уже почти не применялся. Как и предупреждали критики этого метода обезболивания, Шарлотта годами потом страдала от его последствий: сколько ни вкалывай морфия, мозг все равно все запомнил. В разоблачающих статьях писалось, что находящихся в полусне орущих от ужаса рожениц привязывали к гинекологическим креслам, пока врачи преспокойненько занимались своим делом в полной уверенности, что никаких воспоминаний не останется.
Медсестра вручила дочурку Шарлотте, когда та еще не отошла от лекарств. Малышка впилась в нее взглядом пронзительно голубых глаз. Шарлотта посмотрела на нее тогда и подумала:
— Вы только посмотрите, — сказал появившийся возле кровати Шарлотты Уинстон. Он пах сигарами, которыми угощал других и которые курил сам перед телевизором в комнате ожидания. Лицо его смягчилось и покрылось легким румянцем. Он был счастлив — по крайней мере, в данный момент. На секунду в мозгу Шарлотты, словно пламя от его серебряной зажигалки, вспыхнула надежда, что, возможно, это дитя сможет излечить его. Они уже заранее придумали для девочки имя: Элизабет Лир. Элизабет — в честь бабушки Уинстона, Лир — в честь их любимой шекспировской пьесы, которую они смотрели в Париже, в театре под открытым небом — на заре своего знакомства. Но уже через несколько дней Элизабет Лир стала просто Ли.
— Вы только посмотрите на нашу девочку, — сказал Уинстон.
Шарлотта кивнула, крепко прижав к себе ребенка. Она еще подумала тогда:
Но когда Шарлотта поднялась по трем кирпичным ступенькам и крикнула «Есть тут кто-нибудь?», никто не ответил. Ли все еще спала. Шарлотта переоделась в слитный купальник и махровый халат, закинула в пляжную сумку со своей монограммой два полотенца, три любовных романа и уселась читать
— Хочешь английскую булочку? — спросила ей вслед Шарлотта.
— Да, мам, спасибо, — кинула через плечо Ли.
— Подогреть и с маслом? — уточнила Шарлотта.
— Да! Спасибо! — крикнула Ли, поднимаясь по лестнице. Проследовав по коридору, она прикрыла за собой дверь гостевой комнаты.
