В последнем случае этот запрет уже не воспринимается цивилизованным человеком. Когда окончится жестокая бойня этой войны, то каждый из победивших воинов с радостью вернется в свой дом, к своей супруге и детям, далекий и свободный от мысли о врагах, которых убил в рукопашном бою или с помощью оружия, действующего на расстоянии. Характерно, что отсталые народы, которые еще живут на земле и которые, безусловно, стоят ближе к первобытному человеку, чем мы, ведут себя в этом случае иначе – или вели, пока не испытали на себе влияние нашей цивилизации. Дикарь – австралийский абориген, бушмен, коренной житель Огненной Земли – это далеко не лишенный раскаяния убийца; когда победителем он возвращается домой с военной тропы, то не имеет права вступить в свою деревню и общаться со своей женой, пока не искупит свои убийства на войне длительным и изнурительным покаянием. Разумеется, объяснение этого вытекает из его суеверия; дикарь все еще боится мести со стороны духов убитых. Но ведь дух убитых врагов – всего лишь проявление его нечистой совести, вызванной кровавым преступлением; за этим суеверием скрывается частичка его нравственного такта, утраченного цивилизованными людьми[56].
Набожные души, склонные отдалять нашу суть от соприкосновения со злом и низостью, не упустят, конечно же, возможности извлечь из древности и настоятельности запрета убивать устраивающий их вывод о силе этических порывов, которые нам вроде бы присущи. К сожалению, этот аргумент скорее доказывает противоположное: очень сильный запрет может направляться только против столь же мощного побуждения[57]. Нет необходимости запрещать то, чего не жаждет человеческая душа; оно исключается само собой. Именно акцент на запрет «Ты не должен убивать» подтверждает, что мы происходим от бесконечно длинной череды поколений убийц, у которых, как, видимо, еще и у нас самих, в крови заложено желание убивать. Этические устремления человечества, к силе и важности которых не нужно быть придирчивыми, являются приобретением человеческой истории, затем в очень изменчивом, к сожалению, объеме они стали наследственным достоянием современного человечества.
Давайте же оставим первобытного человека и обратимся к бессознательному в собственной психике. Здесь мы целиком опираемся на исследовательский метод психоанализа, единственный, который достигает таких глубин. Зададимся вопросом: как относится наше бессознательное к проблеме смерти? Ответ будет гласить: почти точно так же, как и первобытный человек. В этом, как и во многих других отношениях, человек доисторических времен продолжает без изменений жить в нашем бессознательном. То есть наше бессознательное не верит в собственную смерть, ведет себя так, словно оно бессмертно. То, что мы называем нашим «бессознательным», – это глубочайшие, состоящие из побуждений слои нашей души, не знающие вообще ничего негативного, никакого отрицания – противоположности в нем совпадают, поэтому оно и не признает своей смерти, которой мы можем придать только негативное содержание. Стало быть, вере в смерть не противостоит в нас ничего инстинктивного. Возможно, именно в этом заключается тайна героизма. Рациональные причины героизма основываются на мнении, что собственная жизнь не может быть столь же ценной, как некие абстрактные и всеобщие блага. Но, я считаю, чаще, видимо, имело место инстинктивное и импульсивное геройство, которое не учитывает подобную мотивацию и просто пренебрегает опасностью в соответствии с заверением Штайнклопферханна у Анценгрубера:
С другой стороны, мы признаем смерть для чужеземцев и врагов и объявляем ее в отношении них столь же желанной и бесспорной, как и первобытный человек. Конечно, в этом случае проявляется различие, которое на деле будет признано решающим. Наше бессознательное не совершает убийство, просто оно думает о нем и желает его. Но было бы неверно совсем недооценивать эту
