«На всю деревню, на всю волость… на всю Россию срам! Как теперь людям глаза показать? Куда ни пойдешь, — кто не засмеется?! Нету тебе никаких нравов, лишние, выходит, мы люди, совсем вроде… братские… Да что братские! У них вон республика своя образовалась, они — первые. Нехристи, а первые!.. И никому пожаловаться не смей. Сам Ленин эти порядки установил… Придут вот завтра из совету, скажут: избу давай, скот весь давай. И отдашь, что кому скажешь?! Век музли на руках не сходили, век наживал все это, — печально обвел он глазами двор, — никого не жалел… ни мачеху, ни отца… никого… А зачем? Зачем, тогда… — будто обо что спотыкнулась незаконченная мысль Дементея Иваныча. Он почувствовал вдруг резкую боль в левом боку, провел ладонью по ребрам. — Вот довели… довели! — Пальцы его дрожали… Придерживаясь рукою за бок, он со всхлипом глотнул воздух, стал взбираться на крыльцо: — Пойти прилечь…»
— Дедка! — вбегая в калитку, окликнул его запыхавшийся Филат. — Дедка! Там сход порешил… Свата Аноху да дедушку Ивана Финогеныча в совет выбрали!
— Кого?! — Дементей Иваныч сделался вдруг кумачовым, в глазах потемнело. — Кого? — прохрипел он и схватился обеими руками за косяк, чтоб не упасть.
— Дедка, что с тобой? — испугался Филат.
— За Ипатом… за уставщиком, — просвистел сквозь синие губы Дементей Иваныч, и неверными шагами толкнулся в сени.
Переступив порог, он повалился на кровать:
— Темно… ничо не вижу… темно.
Все, кто был в избе, всполошились. Павловна наклонилась над ним. Федот загремел — будто где далеко — своей деревяшкой.
— За Ипатом… Побег ли Филатка? — просипел Дементей Иваныч.
Кто-то кинулся из избы вслед Филату. — Аноху в совет… — зашептал Дементей Иваныч. — Вот когда почет сестрице Ахимье… А мне? У нее-то уж ни соринки со двора не возьмут… у них не возьмут, у нас… И старику почет… Поизгаляется теперь Соломонида над нами… судом пойдет. Да что суд, — без суда всё сызнова переделят, заберут… Край подошел, вот когда край!
Он хрипел, задыхался…
Народ расходился с собрания, и бегущий вдоль улицы со всех ног Филатка кричал на ходу:
— Кажись, дедка… За Ипатом послали!..
Народ заворачивал к избе Дементея. Любопытные стали набиваться в сени.
Павловна волновалась, всхлипывала:
— Дементей Иваныч, за што же это такое?.. Господи! Скоро ли Ипат Ипатыч?..
Уставщик раздвинул плотный круг посторонних у кровати, склонился над Дементеем, но тот уже не видел пастыря.
Грудь Дементея Иваныча бурно вздымалась, кумачовое его лицо запрокинулось на подушке.
— Фельдшера бы, — тихо, неуверенно сказал кто-то. Уставщик взял Дементея Иваныча за руку, привычно произнес:
— Сотворим молитву господу…
Больной тряхнул головою, тень какой-то заботы скользнула по неузнаваемому его лицу.
— Это я тогда… Мартьяна… в бане… в самогон, — явственно выговорил он. — И еще…
Дементей Иваныч вздрогнул, вытянулся, грудь его стала опадать, точно проваливалась…
В избе у порога, где грудился народ, стало тихо-тихо.
После первой встречи с Лампеей, когда она так задушевно спела песню и так взволновала его, Епиха не пропускал уже больше ни одного воскресенья. В полдень он непременно появлялся на горке, у камней, разыскивал глазами Лампею среди яркого цветника девок, подходил к ней.
Парни насмешливо трунили над ним: — Дорогу советчику!
— Дорогу кооперативщику!
— Его, брат, теперича не замай!..
Епиха пропускал мимо ушей эти смешки, просил Лампею спеть ту же песню про зеленую кормилицу-степь…
— Сулился новой научить, — сказала как-то Лампея в ответ на его просьбу. — Каждый раз я да я, а когда же твою слушать будем? — засмеялась она.
— Я давно собираюсь, да вот… сама поешь… — запнулся Епиха. — Раз я обещал, не обману… Давай! — Он подсел к ней вплотную и затянул неожиданно приятным, бархатистым тенорком:
Кто-то хихикнул.
— Постойте, постойте! — недовольно наморщила лоб Лампея. Она до конца внимательно прослушала песню, — Епиха спел ее с подъемом, в боевом военном темпе. На третьем куплете он даже встал на ноги и начал взмахивать плавно рукою, будто помогал себе, будто приглашал остальных подхватить песню.
— Ай да Епиха!
— Мастак! — послышались восхищенные голоса. Никто уже не смеялся.
Епиха спросил у парней гармошку и еще раз повторил песню, складно и ловко подыгрывая самому себе.
— Гляньте, и на гармонии-то как зажваривает! — сказал хозяин гармошки, и трудно было понять, восторгается ли он Епишкиной игрой или зависть берет его, что лучше его гармонист объявился.
Лампея вполголоса подтягивала, и Епиха с радостью заметил, что она уже запомнила все слова от начала до конца.
— Ну и память у тебя, Лампея! — возвращая гармошку хозяину, сказал он.
— Подумаешь, память! Долгая ли песня-то, — ответила польщенная Лампея. — Еще надо учить, чтоб крепко засела… Песня добрая.
— Учитель не отказывает, — засмеялся Епиха. — В любое время, когда хошь… И другим песням научу.
