Глаза Марфы полезли на лоб, стали страшными, грозными.
— Антихрист! — завопила она. — Ой, што я говорю… Да как он мог?!
Марфа не сразу сообразила, что делать ей, — поступок уставщика, самого уважаемого на селе человека, казался ей странным, уму непостижимым. Она долго причитала, принималась ругать дочку. Наконец она объявила Марье, чтоб та не смела больше ходить к Ипату, — пусть сидит дома, никуда глаз не кажет, она сама сбегает за расчетом. Она боялась посылать Марью к уставщику, — что такая тихоня сказать может, да и наберется ли смелости сказать… не запрягли б ее снова в тот же хомут!
Размышляя так и несколько успокоившись, Марфа почувствовала, что и самой-то ей идти к уставщику боязно, и она решила прежде сбегать за советом к Епихе, а там — видно будет. Епиху она давно отличала среди других советчиков, уважала его за серьезность, дружила с ним еще с той поры, как посадили его в кооперацию продавцом. Да и он благоволил к ней, батрачке, никогда без ласкового слова мимо себя не пропускал.
Марфа застала Епиху дома. Он нянчился с ребенком, а Лампея ставила самовар. Взмахнув двуперстием и поздоровавшись, Марфа вызвала хозяина во двор для важного разговора с глазу на глаз. Епиха посадил ребенка на пол.
— Пусть поползает покуда, — сказал он. Они вышли к амбару, Епиха сел на приступку.
— Ну, тетка Марфа, сказывай… Ты будто не в себе… Что случилось?
Марфа взяла сперва слово, что он не предаст огласке ее новость, так как, уверяла она, у нее и самой нет достоверности.
— Валяй, валяй! — подбодрил Епиха…
Марфа выложила ему все как есть.
— Так-так, — выслушав до конца, многозначительно усмехнулся он. — Попался, выходит, святой отец! Теперь от нас не уйдет!
Марфа испугалась.
— Не бойсь, — серьезно сказал Епиха, — я слово свое сдержу, но копать буду. Когда все подтвердится, тогда и слово ни при чем… Ты вот что: расчет — это конечно…
— Да как я к нему пойду?
— А очень просто: скажи, что забираешь дочку к себе — и вся недолга. Хворость, мол, пристала. Смотри только, не выдай себя, не покажи ему, что прочухала. Об остальном уж я позабочусь…
В Епихиной голове вызревал какой-то план.
Ипат Ипатыч встретил Марфу, как встречал он сотни людей, — ни тени тревоги или смущенья на благообразном лице, только глаза непривычно колючие.
Марфа пожаловалась на тяготы вдовьей, своей доли, сказала, что вынуждена взять дочку, — кругом у нее в избе неуправа, самой-то все по людям работать приходится.
— Што ж, она… куда-то со вчерашнего вечера ушла, — подозрительно вскинул бровями Ипат Ипатыч.
— Занемоглось ей, батюшка, дома лежит… Куда ей деться, — соврала наученная Епихой батрачка…
— Занемоглось? Что болит-то? Девка, кажись, молоденькая. — Дивился Ипат Ипатыч.
— Да вот занедужилось… Голова…
— Голова? — протянул он. — Што ж, это бывает…
— Ты уж ее отпусти, — смиренно попросила Марфа.
— Касаемо этого поговори с Федей, он нанимал, он и расчет даст. Я неволить не могу, и он не станет. Не такие мы люди, сама знаешь.
— Вестимо…
В это самое время Епиха сидел в Марфиной избенке, и перед ним стояла зардевшаяся Марья.
— …Ну, ладно! Коли отказываешься подать заявление прокурору, — уламывал он девушку, — я сам за тебя напишу! Не хочешь? В слезы?
— Да стыдно мне, — заплакала Марья.
— Какой может быть стыд… вывести на чистую воду такого мошенника?
— Мошенника! — закрывая ладонями лицо, в страхе вскрикнула Марья.
— Конечно, мошенника! — рассердился Епиха. — Что ж он, по-твоему, не живоглот, а святой, если позарился…
Марья упала на лавку и забилась в рыданиях. Епиха понял, что хватил лишку.
— Ну, будя, — мягко сказал он, — я не стану подавать жалобу. Не станут его судить, и тебя никуда не потащат. И будешь ты богородицей, а матка твоя по-прежнему… строчницей.
— Смеешься все? — подняла на него Марья заплаканные глаза.
— Да, смеюсь! — жестко заговорил он. — Они нашей темнотой как хотят пользуются, а мы же сами им пособляем, — как тут не смеяться? Конечно, мы все антихристы, а они — ангелы, мы — лиходеи, они — праведные люди… И мы обязаны до скончания веков на них горбиться, да за них же молиться, да их ублажать! Ловко придумано! Неужто ты всерьез веришь, что если богатея берут за глотку, а бедняки хотят жить по-человечески, так это царство антихриста… Ты — дочь батрачки и сама батрачка!
Марья уставилась на него немигающими глазами.
— Я боюсь его, Епифан Иваныч, — тихо уронила она. — И вас боюсь…
— А ты никого не бойся! Подавай заявление прокурору, или я… я… ославлю тебя на всю деревню, — ишь богородица выискалась! — в Епихиных глазах плескался смех. — Признавайся: видала ты такой сон, чтоб Ипат в раю сидел?
— По судам затаскают… — снова заплакала Марья.
— Выбирай: или ты заявишь, или я раззвоню, — чертям тошно станет!
Марье стало страшно: он такой, Епишка, он не пощадит… Она плакала, не знала, что ей делать.
— Утоплюсь… в колодец кинусь! — заревела она.
— Ну и дура, — принялся он ласково журить ее… Вернувшись домой, Марфа удивилась, зачем к ним пожаловал Епиха. Он встал ей навстречу.
— Ну, теперича полная достоверность… Сама сказала мне! — он указал на Марью.
