Словно Майдан-гора тронулась с извечного своего места, — двинулась семейщина в колхозы. И в Хараузе, и в Хонхолое, и дальше по мухоршибирскому тракту, — всюду, слышно, густо пошел в артели народ. Где уж и по две и по три артели на одно село… Никольцы не захотели от других отставать, зашевелились по-настоящему.
В «Красный партизан» было принято с полсотни новых хозяйств, а число желающих все росло и росло. И тогда старики стали поговаривать, что неплохо бы организовать им свою, отдельную от партизан, самостоятельную артель. Правду сказать, не старики это выдумали, а уполномоченный Борисов, — старики только подхватили.
Цыган по тому случаю собрал у себя пятерых верных людей, позвал и Мартьяна Алексеевича.
— Гроб, старики, получается всем одноличникам, живой гроб, — сказал хозяин собравшимся.
— Чо ж не гроб! — подтвердили длиннобородые гости. — Надобно и нам… Токмо я так думаю: дружбы у нас с партизанами не выйдет. Епишка, Корнейка Косорукий, Карпуха Зуй — злыдни известные. Гришка Солодушонок вот приехал. Житья нам не дадут, всё будут на свою сторону воротить, на большевицкую. Нож вострый! — закричал Цыган.
— Дак и нож!.. Правильное твое слово, Клим Евстратьич, — вставил кривой, с молочно-синим бельмом на левом глазу, старый Куприян, дружок покойного Покали.
— А как Мартьян Алексеевич располагает насчет этого? — спросил Цыган.
— Да что ж располагать?.. Видно, доводится, — произнес с мучительной расстановкой Мартьян.
И порешили старики: сбивать народ на другую артель, — чтоб с коммунистами, дескать, не якшаться.
Затрундили на собраниях, при встречах, где придется — сбираемся в особую артель, на Краснояре и тракту пускай остается старая, а из Деревни и Закоулка к партизанам далеконько бегать, не с руки, в Закоулке свои подходящие дворы найдутся, чтоб коней в кучу согнать… Эти доводы всем казались разумными, и число сторонников новой артели быстро увеличивалось. Многие, написав заявление в «Красный партизан», брали их обратно: сосед соседу ловко так напоминал о лиходействе Епишки, — не он ли после Алдохи председателем был и народ баламутил до белого каления, — что мужики только диву давались: как можно было запамятовать, голову свою в пасть ему добровольно совать.
— Дивья бы помер он, — судачили закоульцы, — а то ведь отлежится.
— Как пить дать: отлежится. Чо такому станется!
Через месяц новую артель из сорока дворов зарегистрировали в районе. Старики во главе с Цыганом поддержали Мартьяна Алексеевича, и стал он председателем. Новую артель назвали именем первого Никольского большевика, председателя Алдохи, сложившего свою голову в борьбе с старозаветной семейщиной.
Так посоветовали Мартьяну Алексеевичу в районе, в Мухоршибири, куда выезжал он по делам своей артели.
Епихе поневоле довелось тогда предоставить Фиску и Ваньку самим себе; пришел Егор с Гришей, надо было начинать деловую беседу.
Минут пяток посидела Фиска под перекрестным огнем Ванькиных и Гришкиных изучающих глаз, потом поднялась:
— Ну, я пойду, Епиха…
— Иди, а ты, Ваньча, проводи девку, по дороге дотолкуетесь, может быть, до чего, — лукаво стрельнул он глазами в обоих.
— Прощайте покуда, — поклонившись всем, прервала зятя смущенная девушка.
— Да и я скажу — прощайте, — встал Ванька… Гриша завистливым долгим взглядом проводил удаляющуюся пару. Он не мог оторваться глазами от двери, за которой только что скрылась Фиска, точно ждал, что она вот-вот вернется.
Ванька и Фиска вместе пошли трактом, глухим проулком свернули в Краснояр. Парню было не по пути, но у него не было воли оставить ее: он шел, словно его вели на поводу.
— Тебе же в Албазин… — сказала с легкой насмешкой Фиска.
— Да. Но ведь я же должен проводить тебя до ворот, так в городах заведено… Кто глянется, того провожают, — придержав дыхание, ответил Ванька.
— А я тебе поглянулась? — в упор спросила девушка.
— Сама видишь… Не пошел бы иначе, — смущенно засмеялся он.
— У тебя матка, сказывают, злая? — продолжала расспрашивать Фиска.
— Ну, что ж: злая она. Сознаюсь. Что из того?
— Ничего…
— Тебе не с маткой жить — со мною, — осмелел Ванька и тут же устыдился собственных слов. «А Груня… куда?» — подумал он со стыдом и болью.
— «Жить»… Я тебе слово пока не давала, — холодно заметила Фиска, сама не зная, зачем она говорит так неласково и отчужденно: в сердце было другое.
— И верно… — вяло согласился Ванька.
Если б эта красотка решительно оттолкнула его сейчас, он возблагодарил бы судьбу, самому же отстать от нее у него недоставало сил, ее влекущие глаза точно отрезали ему путь к бегству. Он хмуро замолчал.
Фиске стало стыдно своей неоправданной суровости, стало жаль парня.
— Так я поглянулась тебе? — мягко спросила она. — А почему ты не спросишь меня о том же?
Ванька выглядел потерянным, — зачем увязался он за этой внезапно полонившей его чудесной девушкой? Что будет с ним? Фиска заметила волнение своего спутника, его непонятное раздумье:
— Чего ж молчишь?
— Нет… — встрепенулся он. — Почему же, могу и спросить…
— Спрашивай!.. Нет, лучше не спрашивай: все равно скажу — и ты поглянулся мне, — она старалась не глядеть на него.
