Дементей Иваныч запретил Федоту соваться в это зазорное дело, — невесть как оно еще обернется. А парень совсем уж было собрался, дробовик заранее прочистил.
— Что нам… с нас на Оборе покосу хватит… А там либо будет, либо нет, а голову отшибить — раз плюнуть… Оставайся! — приказал сыну Дементей…
В матовой просини неба над Тугнуем горела на редких пушинках застывших облачков алая заря, — никольцы на телегах, с литовками, вилами, граблями, а которые и с ружьями, спозаранку тронулись степью в сторону Харауза. Кое-кто на дорогу для храбрости хватил самогону. Мягко катились колеса по густому, выщипанному скотиной, ворсу тучной степи. Потревоженные воробьи стайками и в одиночку срывались с бугорков, взлетали из-под самых лошадиных копыт и, громко чирикая, летели прочь.
Албазинский Вавила Степаныч с зятем Евлахой трусили на одноколках поодаль. Одноколки их глухо постукивали колесами, в хвосте этой длинной вереницы хлестко бегущих телег.
— Ладное ли дело удумали? — вплотную подъезжая к зятю, сказал Вавила Степаныч.
— Мне и то сдается: ни к чему это… неладно, одначе? — откликнулся Евлаха и придержал коня.
— Умные-то мужики дома остались, — снова забубнил Вавила. — Вон Дементей с Кандабая…
— Умные-то умнее нас…
Две одноколки, оторвавшись от хвоста, бок о бок застыли средь степи.
— Эй, вы… слабина, видать, берет! — крикнули им.
Но Вавила Степаныч с зятем не отозвались. Молча повернули они в деревню. От хвоста оторвались еще несколько телег, постояли, будто в нерешительности, на Тугнуе… завернули вспять.
— Тю… тю… ю-ю! — послышался вослед им протяжный насмешливый вой.
Трусливая измена Вавилы, Евлахи и других мужиков не обескуражила, напротив — подхлестнула. Вооруженные в диком раже закричали:
— Сучьи дети! Эк испугались! Горсти сена им не давать! Ровно антихрист оседлал никольцев, сказал бы старый Иван Финогеныч, кабы знал про эту затею.
Добравшись до хараузской луговины, возбужденные, колгочущие никольцы рассыпались по ее обочине наступающей цепью — и зазвенели литовки, заходили в могучем размахе десятки плеч.
С противоположного края луговины, который до этого казался пустым, по кипящей меж ичигов траве, цепью же, навстречу косцам, вдруг побежали хараузцы. Они матерно ругались, потрясали литовками.
— Обворужены! — заметив у пятерых приближающихся хараузцев дробовики и винтовки, завизжал Астаха.
Никольцы разом остановились, замолк звон опущенных в траву литовок… одиноко лысели дороги начатых прокосов.
— Кто им доказал?! — прохрипел бывший староста Левон.
В застывшей цепи никольцев наступило замешательство: ружья лежали там, позади, в телегах. Тем временем обозленные матерщинники-хараузцы уже щелкали затворами. Никольские парни кинулись вспять к телегам, за ними, дрогнув, припустилась и вся цепь… спотыкаясь, бранясь, роняя литовки.
Вслед бегущим прогремели выстрелы, донеслись крики:
— Мать вашу… будете грабить!
— Побьют всех! — прыгая в траву и распластываясь за кочкой, взвизгнул Астаха.
Невдалеке от него мягко бухнулся оземь Левон.
— Левона убили! — услыхал Астаха.
— Панкраха кончается! — заревели с левой стороны. Астаха чуть поднял голову. У ближней телеги суетились мужики, укладывали в нее стонущего парня.
— Сидорке Антипину в руку угодили… Кровищи-то! — кричали они.
Хараузцы остановились стеною шагах в двадцати, ружья держали на изготовку:
— Запрягай… больше стрелять не будем… запрягай! Суетливо, ошибаясь, точно впервые, никольцы натягивали на коней хомуты, шлеи, дрожащими пальцами привязывали вожжи.
— Запрягай! Боле не приедете? — насмехались хараузцы.
Никольцам было не до смеха. Левона и Панкраху положили в одну телегу, накрыли мешком.
— Эка бедынька… что натворили!
— А то и натворили, — не надо было зачинать тово, — глухо проговорил Сидоркин батька Антип. — Горюшко-то какое!..
— Убирайтесь и помалкивайте. Сами на пулю лезли… никто не манил. Не с кого и спрашивать! — напутствовали отъезжающих хараузцы…
Через неделю проведали о той стычке в Хонхолое, в волости, и выслали в Харауз и Никольское комиссию — расследовать причины и обстоятельства побоища. Обе деревни ровно крепкие запоры на языки повесили.
Ничего не добилась комиссия.
Все это время Дементей Иваныч не прекращал неослабевающей мелкотравчатой своей войны с оборцами.
— Цыганье проклятущее! Цари бесштанные! Голь бесхозяйная! Бродежня! — рвал и метал он против мачехи, против ее отпрысков. — Хоть сегодня в табор к цыганам ей, хоть завтра… Такая ввек добра не заведет… Да что он-то старый дурак, смотрит. Совсем, видать, окрутила его, ума решила…
Месяц от месяца утрачивал он остатки того показного уважения к батьке, в котором не отказывал ему при Максиме и Устинье Семеновне. Раньше он не осмелился бы костить отца старым дураком.
«Грех-то, грех-то!» — сказала бы Устинья Семеновна, случись такое. А теперь некому было напомнить о грехе, заступиться за старика. Разве рябая Дарушка иной раз окрысится на отца, — замолчи, мол, не стыдно тебе!..
