— Вы свободны на сегодняшний день. Не смею задерживать, — сказал сухо Арион Борисыч Пахареву. — Удружил! Отлил пулю. Стыдно мне за молодые кадры перед родной партией…
Когда Пахарев ушел, Арион Борисыч долго еще разъяснял товарищу Волгину, как надо «оперативно руководить», в соответствии с решениями «настойчиво внедрять», «воспитывать кадры», «квалифицированно подходить к решению всех текущих вопросов».
— Между нами… Некачественный у него подход к этой проблеме. Молодо-зелено. Некачественно. Виноват — винись, а не разводи турусы на колесах.
И еще долго они совещались, кого же выдвинуть в арбитраж. Волгин предлагал одних, Арион Борисыч других, и все договаривались, но так и не могли договориться и перенесли решение вопроса на следующий день.
Выйдя из уоно, Пахарев подождал Волгина, и они пошли городским садом вместе, но тревожно молчали, испытывая ужасную неловкость. Сели на скамейку. Пахарев видел, что добряк Волгин очень страдает, у него это было написано на лице. Он шумно вздыхал, трогал Пахарева за рукав, вынуждая к исповеди, но тот не был к ней расположен. Ему было ясно, в чем профсоюзный вожак усматривает причину конфликта. Но наверно, и все близкие так думали. Наконец Волгин не выдержал:
— Как это называется, Сеня, в Европах, когда ищут корень всех передряг в мужской жизни?
— Шерше ля фам.
— Вот эта самая «шерша». Она, проклятая, и вас съела.
— Так было, так будет, «тайны двора часто скрыты в складках бабьих юбок». Это не я, Шиллер сказал. Но не добавил — двора ли только.
— Эх, Сеня, стоило вам, умным людям, из-за этой «шерши» склоку заводить. Мало вам девок. Ими у нас пруд пруди, одна другой краше и сдобнее. Нет, на-поди! Как паршивые овцы, лезут к чужому корыту, да еще к замужним. Видно, расклеванная ягода слаще.
Пахарев болезненно поморщился.
— Признаться, Семен Иваныч, не люблю я холостых учителей, — продолжал Волгин. — Так в теории это все будто ладно выходит, нет забот о семье, весь досуг принадлежит тебе, и ты целиком принадлежишь делу, как католический поп своей вере, а на поверку оказывается все наоборот. Женатый дома сидит около бабы и делом занимается, а этот — ветрогон-одиночка, уж ты извини за откровенность, все время, как кобель, день и ночь рыщет в поисках дешевок. Сплошная богема. Вздохи, свидания, попойки, ревность, объяснения, страсти-мордасти, уж до дела ли тут… В прошлом году так же вот приехал к нам молодой учитель, энергии — сплошная ртуть. Ну, думаю, нам повезло. Ребята так на нем и виснут. Чистый Песталоцца. Только недолго я так-то радовался. Вскоре стал он похаживать к нашей библиотекарше, активному члену профсоюза. Она у меня профсоюзный кружок вела. Оживление в кружке было огромное. Но вот с приездом нового учителя сразу стала манкировать. И читальный зал на замке, и кружок в забросе. И что же я, братец мой, узнаю? Амуры на всех парах. Вызываю ее, лицо злое: «Наше сугубо личное дело». — «Почему не женитесь?» — «Это вас не касается. Сейчас свободная любовь…» Один раз сидит безучастная в библиотеке. Приходит девушка, трах-трах ее по щекам: «Ах ты, курва, ты меня бесчестной сделала. Он сперва со мной крутил, по ночам через плетень лазил…» На весь город скандал. И что же, перевели учителя мы на другое место, а она в Сибирь уехала… И след ее простыл… Вот и ты… Сидел бы подле жены, честно проверял бы ученические тетрадки. Профсоюзный кружок возрождал бы… Почему не женишься? Нет, ты не юли, а скажи прямо.
Но Пахарев упорно молчал.
— Гордец! Разодрались из-за бабы, как последние обыватели. Да ведь и бабе-то столько лет, сколько вам обоим. Ведь какой строптивый… Так ты и с Арионом рассоришься. И даже его станешь отрицать.
— И его отрицаю.
— То есть как это так — «отрицаю». Да ты в своей тарелке?
— В своей, успокойся. Я считаю, что он не на месте.
— Дурень, да он тебя за это съест. Его губоно поставило. Там свой начальник над ним есть. А того начальника московский начальник поставил. А московский-то начальник кто? Сам Луначарский. Если ты прав и вся эта пирамида — пустельга, то как же нам после этого жить на свете? Ведь вон ты куда заехал с высоким-то своим умом. Подумать — так страшно. Ты, видать, нигилист.
— Нет, я имею идеалы.
— Под одеялом.
Пахарев молчал, ежился, разговор был ему неприятен.
— Что молчишь, или язык присох?
— Товарищ Волгин, неужели только тебе одному не видно, кто такой Арион?
— А кто? Право, не вижу. Вразуми.
Пахарев повертел пальцем вокруг лба. Товарищ Волгин сделал испуганные глаза, замахал руками:
— С тобой влипнешь в историю как раз. Загнул, парень, беленой объелся.
— Ну ты же его слышал сегодня, какое мелево он молол: дети должны играть в классовую борьбу. У меня в школе и без того каждый день колотят детей священников и лавочников, а если я еще заведу игру в классовую борьбу, так ведь это смертоубийством закончится. Классовая борьба в школе-то? Да еще в советской? Под флагом коммунистической идеологии избивать малых ребятишек? Кошмар.
— Погоди, браток, я сам что-то такое читал в одном московском журнале.
— Мало ли какую чепуху там пишут, — сердито огрызнулся Пахарев.
