Попытка вот этаким образом обновить кадры обернулась неожиданным фарсом. После этого Пахарев послал Елкину, с которым учился в институте и который теперь ведал школьным отделом губоно, отчаянное письмо, просил прислать учителей.
«Не надейся на других, Пахарев, — ответил Елкин. — Вези свой воз сам и не пищи. Везде, друг мой, кадров острая недостача. Но вообще-то постараюсь кого-нибудь тебе подбросить. Не унывай, а действуй».
Теперь Пахарев нетерпеливо ждал из губернии обещанного учителя. Прошла неделя, прошла другая, а учитель не приезжал. Пахарев выходил на пристань, чтобы его встретить, и всматривался в лица пассажиров. Нет! Все напрасно.
— Надул Елкин, черт полосатый, — ругался Пахарев. — Надул, хитрая бестия… Бюрократ. Сухарь!
А ученики все приставали:
— Когда же словесник приедет? Сняли старика и никого не дали. Выходит, и ваши обещания — сплошная липа.
— Потерпите немножечко, ребята, — отвечал директор. — В аппарате губоно маленькая неувязка… Но жду со дня на день.
В одну из прохладных осенних ночей он читал, лежа у себя в закуте. И вдруг хозяйка внизу крикнула кому-то:
— Сейчас, матушка, сейчас доложу, красавица. — И спрыгнула с лежанки.
У Пахарева забилась кровь в висках и застучало сердце.
Стремительно он выбежал на лестницу, задыхаясь от волнения, прислушался. Знакомый голос. Закутанная в шаль молодая женщина поднялась к нему снизу. Он взял ее за руки и ввел в комнату.
— Мария, вот не ждал! Марусенька! Милая Марья Андреевна, это вот да!
Она подошла к горячей печке, прислонилась к ней щекой и сказала:
— Как тепло у тебя. Да, ты живешь по-графски.
— Куда там! Хлеще. Две комнаты за семь рублей, в месяц с отоплением, освещением и обслугой: мажордом, эконом, шеф-повар, камердинер — все у меня совмещается в одном лице — в тете Симе.
— Познакомилась. Патриархальная душа, из повестей Лескова. Одно очарование.
Она продолжала стоять с саквояжиком в руке, не раздеваясь, чуть вздрагивая, явно наслаждаясь теплом. У Пахарева сжалось сердце. Заштопанные чулки, сношенные ботинки из брезента, прорезиненный плащ помят и топорщится… А Мария все жалась к печке, пугливо озираясь кругом.
— Почему ты так безбожно запоздала? — спросил он тихо. — Ну скажи. Я ведь заждался, спасу нет. Бумагу получил от Елкина еще неделю назад.
— Я не запоздала, — ответила она взволнованным грудным голосом, от которого у Пахарева остановилось дыхание. — Я не запоздала, просто не сразу достала билет. Все пристани загружены молочницами пригородных сел да продавщицами ягод, помидоров и огурцов, и меня не подпускали к кассе. А пароход ходит всего один раз в сутки, ты знаешь. Я, представь, четыре ночи дежурила на пристани. А денег в обрез, только на билет, — прибавила она тише и опустила глаза.
Раскуталась. Пуховая шаль покорно легла на плечи. Она стыдливо обняла, закинув руки за голову, и виновато улыбнулась. Улыбка эта вывела его из оцепенения. Он бросился вниз.
— Тетя Сима, тетя Сима. А мы, идиоты, все продукты полопали, — торопясь, зашептал он ей на ухо. — И конфеты, и яблоки. И даже воблу. И ничего у нас нет? Ах, тетя Сима, достаньте всего, и как можно скорее…
Старуха поднялась с постели, охая, и заспанным голосом сказала:
— Люди спят, Сенюшка, полуночь, кому охота в эту пору канителиться. Вот разве сходить к Федулу Лукичу? Уж он тебя уважит.
— Тетя Сима, — умолял он, — сходи к этому Лукичу. Скажи, что гости к Пахареву приехали… Экстренный случай. Он человек старого закала и все это насчет гостеприимства отлично поймет.
— Ну уж в таком разе сейчас, той же ногой…
Вскоре она явилась с узлом гостинцев и стала их раскладывать по столу:
— Ах, басарга… Да Акулинка… Как услыхала, что это для тебя, так тут же и вскочила с постели. «Я сама, я сама… Для такого красавчика, говорит, готова хоть каждую ночь вскакивать».
— Вот миссия… Тетя Сима, сама знаешь, я ее и не видел ни разу, эту Акульку.
— Что ж из того, что и не видел, зато она тебя уж давно узрила. Ведь она невеста на выданье, так ей и днем все мерещатся женихи. Часто ко мне прибегает то чулок связать, то погадать, то про монастыри расспросить или выпросить отводок от цветка… А уж я знаю, какой ей отводок нужен… Смекаю, да помалкиваю в тряпочку. Она, голубь мой, давно за тобой охотится. Каждый раз, как ты из школы идешь, она за простенок прячется и в окошко на тебя глаза пялит… бабы очень на нее смеются… и дразнятся… С ума сошла, девка… Конечно, тоже из своего антиресу… Естество-то созрело.
Пахарев расхохотался, а Мария только горько улыбнулась.
