— Эти твои ночевки, боюсь, превратятся в привычку, опасную для меня. А некий мудрец, сиречь наш новый директор, изрек: «Посей привычку — пожнешь характер». И если в твоем характере укоренится потребность ночевать у меня и в некомандированные дни мужа, Людмила, не сносить мне головы. Скажут: «Морально разлагает жен ответственных работников, разрушает их прочный семейный очаг, дискредитирует социалистический быт», устроят мне показательный суд и отправят исправляться на Соловки… Изрекут при этом: «Дальше едешь — тише будешь».
— Ты застрахован, — сказала она, возбужденно смеясь за перегородкой. — Во-первых, мой муж — порядочный человек и никогда не позволит думать, что я способна на адюльтер. Во-вторых, он меня ужасно боится и не посмеет высказать мне своих, хотя бы и верных, подозрений. В-третьих, я его всегда смогу уговорить, что я безупречна. Ты очень низкого мнения о моих интеллектуальных качествах, Валентин. Отрыжка старого режима.
— Не хочу на эту тему с тобой спорить. Боюсь, ты меня победишь, и тогда я окажусь в одном лагере с тобой…
Людмила Львовна вкусно засмеялась за перегородкой.
— Только с тобой и попикируешься, и пошалишь. Городские дамы не терпят противоположных мнений. А я до сих пор не вписываюсь в их среду.
— Полно. Все мы давно живем в мире интеллектуальных трафаретов, в обществе замундированных душ.
— Перестань! Будь великодушен к мужу. Он тебя не трогает, и ты его не трогай.
— Пардон! Пардон, мадам.
— Что нового? — спросила она, раздеваясь за перегородкой.
— На пристани, встречая пароход, Портянкин, упившись до чертиков, ввалился в обеденный зал в чем мать родила, на глазах у наших дам стал обнимать и целовать буфетную стойку.
— А все из подражания нашему благородному сословию… Почитай-ко роман «Проклятый род» Рукавишникова про нижегородских купчиков. Расейский бедлам. Невообразимо.
— В культурной революции преуспеваете? Там такие перлы ерничества и безобразий… Словом, старо, скукота. Сегодня я ходил за керосином в потребилку, на двери висела надпись: «Гражданам с узким горлышком керосин не отпускается…»
— В Египте нашли мумию пятитысячной давности, она держала в руке табличку, на которой был написан твой анекдот…
— Сражен, как всегда, и умолкаю.
Он перенес лампу в спальню на столик. Людмила Львовна в пристойном дезабилье лежала на кровати. Золотые волосы разметались по подушке, как куделя, и укрыли лицо. Точеные руки лежали поверх одеяла. Он сел у нее в ногах, докуривая папиросу. И говорил ей, что соседи всегда, как только она ночует, по утрам норовят прийти к нему, не постучась в дверь, чтобы потом бухтить о сатанинском быте в квартире холостяка, у которого часто спали на полу вповалку целые компании, окруженные кучами пустых бутылок, что она очень рассеянна, нередко у него оставляет носовые платки, бюстгальтеры, подвязки. Неосторожность ее принимает угрожающие размеры.
Все это Людмилу Львовну не занимало. Она вдруг спросила, и таким тоном, точно ей все уже было известно:
— Расскажи, уладились ли ваши школьные дела?
— Уладились, — сказал он. — Все, кажется, забыли о веревке…
— О какой веревке? — вдруг вырвалось у нее.
Она привскочила на кровати, и Габричевский увидел на ее лице изумление, которое она хотела скрыть. Он всегда боялся попасть с ней в скандальную историю и никогда не касался дел в разговоре с нею, выходящих за круг любви и выпивки. Тут он понял, что попался. Он умолк, чтобы выиграть время и подумать.
— Ну, ну! Какая веревка, скорее рассказывай!
— Книга, которую украл мальчик у Семена Иваныча, нашлась. Веревка, на которой вешала белье сторожиха, снята и унесена шалунами. Ее так и не нашли, эту веревку…
— Шалишь, мальчик! — вскричала она и вцепилась в его плечо руками. — Валентин, не хитри. Я не девчонка. Рассказывай все по порядку. Это пахнет авантюрой в стиле Дюма-отца.
Габричевский сокрушенно думал, какой же тарарам она поднимет в городе, узнав прискорбный случай со стариком.
— Ага, молчишь?
— Удивление восхваляет, но любовь нема, — ответил он, подчеркнуто любуясь ее высокомерным видом.
— Ты находишь, что я очень хороша?
— Обольстительна. — Он обрадовался поводу замять дело и, припадая к ее ногам, заговорил: — Ты совершенно поразительная, ты совершенно изумительная, ты совершенно…
Она оттолкнула его.
— Не заговаривай зубы, Валентин, и шутки здесь неуместны, рассказывай все по порядку, иначе я уйду. И навсегда.
— Да, право, рассказывать-то нечего.
Она сняла со стены двухствольную централку и, держа ее на весу за дуло, сказала:
— Обещай тотчас же все рассказать, пока я считаю до пяти. Иначе ложей выставлю стекла и заморожу тебя. А то выброшусь на мороз в одной рубашке и скажу, что ты меня изнасиловал, воспользовавшись отсутствием мужа. Считаю: раз, два, три…
— Не озорничай и ложись, — вырывая ружье, сказал он. — Ну, все расскажу. Только конфиденциально.
— Могила! — она ткнула себя в грудь.
Он отобрал ружье и успокоился.
— Вот уж истинно сказано арабами: кто защищен от зла щелкающего, урчащего и болтающегося, тот защищен от зла всего мира целиком. И щелкающее — это язык, урчащее — брюхо… и болтающееся — уд.
