Раздевшись, женщина забралась на диван и, подложив под себя ноги, одновременно прикрывая и поддерживая рукой грудь, села напротив молодого человека, опустив голову и потупив взгляд. С минуту смотря на обнаженное тело партнерши, Рукомоев постепенно стал понимать, что не способен с ней ничего сделать. То ли из-за того, что он был прилично пьян, то ли потому, что изрядно помятая жизнью женщина без одежды выглядела совсем прискорбно, но он не чувствовал ни малейшей реакции в себе.
— Опусти руку, — сказал он.
Женщина выполнила требование.
— Подними руку назад, — сморщившись в брезгливом отвращении, процедил Рукомоев. — И сними трусы.
Сняв последнюю остававшуюся на ней деталь туалета, женщина вернулась в прежнюю свою позу. Рукомоев продолжил смотреть на нее: он безумно хотел довершить начатое, но тело его пребывало в совершеннейшем упадке. Переместившись с кресла на диван, он несколько раз поцеловал женщину в губы — все было безуспешно. Рукомоев отсел и снова стал глядеть на нее. Последние несколько часов только об этом моменте он думал, распаляя свое сознание в предвкушении столь давно и сильно желаемого им действия. Вся его воля сошлась сейчас в этом стремлении, и вот, когда женщина уже сидела перед ним обнаженная и оставалось лишь сделать последний шаг к вожделенному достижению, этот шаг оказался неодолимым препятствием. Рукомоев терзался сейчас в отчаянии, изо всех сил пытаясь пробудить в себе сексуальное желание и тщетно сопротивляясь становившейся с каждой секундой все очевиднее мыслью, что, как бы он ни старался, ничего не сможет сделать. Так в мучительной борьбе прошло несколько бесконечно долгих минут, а когда он окончательно принял для себя невыносимую действительность, душу его поглотила сильнейшая досада и злость. Злость, направленная на сидевшую перед ним женщину. Она была виновата во всем — кто же еще?
— Что ты сидишь? Одевай трусы, — скорчившись в отвращении, презрительно проговорил Рукомоев.
Стесняясь вставать с дивана, женщина наклонилась к полу за лежавшей на нем одеждой, а когда стала поднимать ее, то нечаянно задела стоявший тут же бокал — он упал, и томатный сок разлился по линолеуму. Женщина замерла в растерянности, а затем посмотрела на Рукомоева.
— Что смотришь? Вытирай! — властно сказал тот.
— Чем?
— Тряпкой.
— Где тряпка?
— В ванной… Что ты делаешь?! — грозно проговорил Рукомоев, увидев, что женщина принялась было надевать нижнее белье. — Иди быстрей за тряпкой и вытирай здесь все!!!
Оставаясь совершенно обнаженной, женщина покорно поспешила в ванную, а как только она вышла из зала, с кресла тут же поднялся Каюмов.
— Когда она все уберет, выключи уже, на-н-наконец, свет, — раздраженно бросил он Рукомоеву и, не дожидаясь ответа, направился курить на балкон в одних плавках и тапочках, не желая даже проходить в коридор за курткой, чтобы случайно не столкнуться там с женщиной.
Вернувшись с тряпкой, женщина опустилась на карачки и стала ползать по полу, подтирая разлитый сок. Закончив, она хотела было подняться, но ее остановил повелительный голос Рукомоева:
— А это кто будет убирать? — ткнул он пальцем в незамеченное ею пятно и, в сладостно-надменной усмешке выставив наружу свои безобразные коронки, снова стал наблюдать за корячившейся на полу обнаженной женщиной, по ходу дела еще несколько раз принудив ее вернуться к оставленным от тряпки разводам.
Полина Завязина родилась и все детство провела в небольшом таежном поселке на самом краю N-ской области, в то время представлявшем собой довольно крепкий населенный пункт, основными жителями которого являлись работающие на местном руднике шахтеры и их семьи. Мать Полины была продавцом в местном магазине, отец же трудился в забое. Он умер вскоре после рождения дочери, так что она вовсе его не помнила; а когда мужа не стало, супруга, и прежде любившая крепко выпить, перешла к самому безудержному пьянству, организовав в доме настоящий вертеп. Желающие поразвлечься мужчины собирались у нее целыми компаниями, гуляя ночи напролет. Для Полины это не предвещало ничего хорошего, но, на счастье, маленькая дочь только мешала матери в ее бесконечных разгулах, и та вскоре отдала ее на воспитание бабушке.
Живя у бабушки, на другой стороне поселка, Полина почти не виделась с матерью. Исправно получая причитающиеся на ребенка детские пособия, та не только никак не помогала дочери, но и вообще не интересовалась ею, поначалу появляясь лишь в дни ее рождения, а вскоре и вовсе перестав навещать. Да и сама девочка, с ранних лет воспитывающаяся исключительно бабушкой, не испытывала ни малейшего желания общаться с вечно пьяной матерью, пользующейся в поселке самой гнусной репутацией, и даже стыдилась ее в кругу подруг и одноклассниц.
