Морихико, отдав о-Танэ и Тоёсэ распоряжения относительно ухода за больным, ушел. Санкити оставался у постели племянника чуть не весь день. Иногда Сёта засыпал, тогда Санкити выходил из палаты и курил возле стеклянных дверей, сквозь которые было видно летнее небо. По коридору, все в белом, сновали сестры.
Морихико беспокоился не только о Сёта. Он думал и о тех, кто ухаживал за больным. Гостиница почти вся пустовала — в Нагое только что закрылась выставка, и жившие здесь художники разъехались. Двери номеров были распахнуты настежь, чтобы все помещения хорошо проветрились. Наконец из больницы вернулись Санкити и о-Танэ.
— Меня пригласил к тебе Санкити. Сказал, что у тебя можно будет принять ванну, — объяснила свой приход о-Танэ.
— Вы так заняты больным, что о себе совсем не думаете. Надо же и отдохнуть немного. По случаю приезда Санкити угощаю ужином.
Морихико позвал горничную.
— Что бы ты хотел на ужин? — спросил он младшего брата. — Заказать курицу?
После ванны все собрались в гостиной.
— Ты меня радуешь, сестра. Я хоть за тебя спокоен.
Действительно, о-Танэ держалась спокойно. Санкити не узнавал ее — так изменилась она со времени последнего его приезда в Кисо. Удивительна была эта перемена в сестре, которая еще так недавно была, казалось, на грани безумия.
О-Танэ рассказала, что пришло письмо от Минору из Маньчжурии. Он нашел наконец хорошую работу, пользуется доверием. И будет каждый месяц присылать о-Кура деньги.
— Я хотела показать письмо Санкити, да забыла его взять с собой, — сокрушалась о-Танэ.
Вспомнили о Содзо.
— Ну, он-то еще поживет. Когда человек никому не нужен, он живет неприлично долго, — сказал Морихико со свойственной ему резкостью суждений и рассмеялся.
Горничная принесла на блюде разделанную на куски курицу. Все уселись вокруг очага. На раскаленной сковороде кипел жир. Горничная положила туда куски курицы.
— Горячо еще, ну да как-нибудь управимся. — Морихико закатал рукава.
Мясо, поджариваясь, потрескивало. Скоро и лук стал золотистым. О-Танэ и Санкити ели с аппетитом, обливаясь потом и причмокивая.
— Надо и Тоёсэ покормить, — сказал Морихико.
Он распахнул кимоно и вытирал струившийся по груди пот.
— Она сейчас у Сёта. Я пойду сменю ее и пришлю сюда. Пусть хоть ванну примет. — О-Танэ встала, простилась и ушла.
Тоёсэ пришла, когда зажгли свет. Она была грустная, ей не давали покоя мысли о будущем. Поздно вечером в гостиницу приехали старший брат Тоёсэ и Косаку.
На другое утро у братьев Коидзуми собрался семейный совет: что делать Тоёсэ и всей семье Хасимото, если Сёта умрет.
— Приехать в Нагою и не посмотреть, как танцуют здешние девушки, — просто непозволительно, — сказал Морихико, когда перестали говорить о серьезном, и позвал служанку. — Гости хотят посмотреть танцы. Да скажи бабке, чтобы пришла играть на сямисэне, — приказал он, улыбаясь.
Сёта тем временем становилось все хуже. Когда днем родные собрались у него в больнице, сиделка как раз обтирала ему руки и ноги. Он был так худ, что было страшно смотреть. Он ничего не ел, то ли из-за тошноты, то ли ему просто уже не хотелось. Он позвал к постели Санкити и старшего брата Тоёсэ и в присутствии матери и жены отдал последние распоряжения. Он сказал, что, может быть, найдутся люди, которые поймут, что хотел он сделать для своей семьи. Тоёсэ он просил подольше пожить с матерью и помогать Косаку вести дела. Ему жаль, что он дал ей так мало счастья. Временами его слабый голос вдруг начинал звенеть от волнения. Тоёсэ слушала, закрыв лицо руками.
— Ну, как ты чувствуешь себя сегодня? — спросил Санкити на третий день по приезде, придя в больницу.
— Никак не чувствую... — Руки Сёта, тонкие и прозрачные, бессильно лежали поверх белой простыни. Глаза стали огромными. — Теперь мне все равно...
Он, видимо, понимал, что дни его сочтены. И говорил, как всегда, спокойно.
В воздухе, пронизанном солнечным светом, пейзаж, писанный акварелью, казался живым. За окном вдалеке белели на голубом небе облака. Веял легкий, освежающий ветерок. Санкити подошел к окну, посмотрел на больничный сад и вернулся к постели больного.
— Как ты считаешь, Сёта, не начать ли мне роман о твоей жизни? Мне почему-то хочется написать о тебе.
— Напишите, пожалуйста, дядюшка. Непременно напишите. Хороша ли моя жизнь или плоха... — Он слабо усмехнулся одними уголками рта.
Им почти не удавалось остаться в больнице вдвоем. Сейчас Тоёсэ ушла мыть посуду. Косаку где-то задержали дела. Санкити начал рассказывать, как просил одного знакомого сообщить Мукодзима о его, Сёта, болезни. В это время в палату вошла о-Танэ.
— Подожди, сестрица, немного в коридоре, — попросил Санкити. — Мне надо что-то сказать Сёта.
О-Танэ улыбнулась и вышла.
— Так вот почему от нее так давно нет никаких известий, — сказал Сёта, узнав, что Мукодзима больна. — До этой весны мы еще переписывались. А потом вдруг она замолчала.
— Картины, которые висели в твоей комнате в Комагата, теперь у меня. Когда я вернусь, я пошлю ей одну на память о тебе.
— Пошлите, дядюшка, и передайте ей от меня привет.