Санкити вышел в коридор, стараясь, чтобы лицо не выдавало волнения. Там он встретил Косаку и Тоёсэ. Он сказал им, что за о-Танэ он больше не беспокоится.
— Да, мама держит себя в руках. И мне легче от этого, — сказала Тоёсэ. — Но ведь сердце-то у нее немолодое, и больное к тому же.
Санкити с Косаку прошли по коридору до лестницы на второй этаж. Там никого не было.
— Тацуо сообщил?
— Пока нет, но, если случится самое худшее, сообщу.
— Это правильно.
Они стояли, прислонившись к перилам. Косаку говорил, что его тревожит Тоёсэ. Сейчас она ухаживает за Сёта, как и подобает доброй жене. Но не похоже, чтобы она собиралась вернуться в дом Хасимото.
Санкити больше не мог оставаться в Нагое. Весь последний день он не отходил от постели Сёта. Ничто не говорило, что болезнь может принять критический оборот. И Санкити решил вернуться в Токио.
— Ну, до свидания, Сёта. Прости, что не могу побыть с тобой подольше, — сказал Санкити, наклонясь к больному.
Сёта протянул дяде горячую, влажную руку. Долго длилось рукопожатие дяди и племянника. Когда Санкити сделал шаг от постели, Сёта вдруг опять схватил его за руку.
— Я соберусь с силами и, вот увидите, выкарабкаюсь. Я еще увижу вас, дядя. — Он крепко, как мог, сжал руку Санкити. По его лихорадочно горящим щекам текли слезы.
— Ну, конечно, конечно, — утешала его, как ребенка, о-Танэ. И вдруг отвернулась и закрыла лицо ладонями. В соседней комнате, опустив голову, сидел Косаку.
В дезинфекционной в конце коридора Санкити тщательно вымыл руки. Попрощался с о-Танэ, Косаку и вышел из больницы.
Родные, собравшиеся у Морихико, говорили:
— Ну нет, Сёта еще не умрет ни через десять, ни через двадцать дней. Но все-таки ему следовало бы написать завещание.
Санкити покинул Нагою в тот же вечер. Собиралась гроза. Невысоко в черном небе сверкали молнии, освещая яркими вспышками окна вагона.
«Я еще увижу вас, дядя!» — звучал в ушах Санкити голос Сёта. Было начало июня.
Вечером девятого числа Санкити получил телеграмму, что Сёта скончался. Кремация должна быть в тот же вечер. Санкити протянул телеграмму жене. Муж и жена посмотрели друг на друга.
— В этом году мне исполнится тридцать три года, — тихо сказала о-Юки. — Тяжелый год. Вдруг я не вынесу родов и последую за Сёта-сан?..
Она достала из шкафа шкатулку с фотографиями, нашла большой, по пояс, портрет Сёта, сделанный, когда он еще работал на Кабуто-тё, поставила его перед табличками с именами умерших дочерей и зажгла свечу.
— Как пусто вдруг стало. — Санкити огляделся кругом. — Помнишь, Сёта и Тоёсэ любили приходить к нам, посидеть у жаровни, поговорить. Ничего этого больше не будет. Отошло в прошлое... Но возле нас есть и новая жизнь — о-Ай с мужем, о-Сюн. Да и о-Фуку с Цутому переехали в Токио.
Ночь была душная. Ни ветерка. О-Юки, которая опять ждала ребенка, с трудом выносила эту внезапную жару. Санкити тоже не мог уснуть — тело точно обволакивало горячим паром. Супруги говорили полушепотом, глядя время от времени на разметавшихся во сне детей. Вспомнили Сёта, Цутому, о-Фуку и еще многое из далеких, невозвратных дней.
— Когда я думаю о себе, — тихим, серьезным голосом, идущим от самого сердца, говорила о-Юки, — мне кажется, что мою жизнь прожили три разных человека. Первый — это я совсем маленькая, второй — я хожу в школу. А третий — его жизнь началась после замужества. Это были три совсем разных человека, а между ними — пропасть... А знаешь, когда я была маленькая, я только и делала, что плакала...
Они задремали, потом опять проснулись. Жара не давала покоя.
— Который час, о-Юки? Должно быть, скоро рассвет? Сейчас, наверное, горит наш Сёта вовсю...
Санкити открыл ставень. Была еще глубокая ночь.