– Если скрываться, то, конечно, на британской концессии, как наиболее защищенной законом, откуда японцы уже не могут выкрасть человека, и, ясно, в густонаселенном пансионе, где нападение было бы тотчас же замечено. Я проникся большим уважением к уму мистера Суна. Вспомните, японцы появлялись в столовой сразу же по его появлении, но дверь в коридор всегда стояла раскрытой, и он – из того угла, где всегда сидел, увидел бы, если бы кто пытался войти в его комнату. Удивляюсь только, почему он не поделился со мною своими планами, как я делилися с ним всем, о чем думал.
– Только бы он успел скрыться! – воскликнула Лида.
Вдруг мадам Климова впорхнула в столовую. Она только что вернулась и не подозревала о случившемся в доме.
– Успех! Боже, какой успех! – кричала она, всплескивая в восторге руками, и еще более погрязневшие ландыши прыгали у нее на груди. – Все решено. Все подписано. Наконец! Япония восстановит в России монархию, мы отдаем ей за это Сибирь!
– До Байкала? – спросил с иронией Петя.
– Нет, до Урала.
– Позвольте, позвольте, – заволновался профессор. – Кто решил все это?
– Дамы Эмигрантского общества под моим председательством. Мы внесем это предложение в Комитет. Ах, как я лично буду счастлива, когда это сбудется!
– Позвольте, – с удивлением спросил профессор, – чего Вы лично ждете от восстановленного режима? Разве Вам так не лучше, то есть жить в Смутное время.
– Что? Что? – задохнулась побагровевшая вдруг мадам Климова. Она не могла даже говорить и в негодовании выбежала из столовой.
– Я еще посчитаюсь с Вами! – все же выкрикнула она на ходу.
На следующий день профессора ждало новое волнение. Он получил письмо из Европы, и пришло оно вскрытым японской цензурой. Хотя письмо не имело значения, но факт нарушения закона свободной переписки возмутил его. Это был вызов могуществу Британской империи.
Профессор поспешил в английское консульство, чтобы обратить внимание власти на это нарушение закона. Его принял один из вице-консулов. Когда, полный негодования, с присущим ему красноречием профессор доложил о факте, чиновник весьма свысока ответил, что не верит ни одному слову, ибо японцы не посмели бы этого сделать, и что он лично не имеет времени на выслушивания всякого вздора.
– Сэр, – сказал профессор дрожащим от обиды голосом. – Сэр, – повторил он, вставая, к несчастью, я не захватил доказательств, то есть конверта. Привыкнув вращаться в обществе джентльменов, я полагал, что мне поверят на слово, получите этот конверт и убедитесь сами. Но, сэр слышать обвинение во лжи от официального лица в официальном месте, куда я шел, не уверенный, конечно, что найду защиту, но уверенный, что буду по крайней мере, встречен вежливо – и какой я нашел прием. Простите мне эти слова. По возрасту я мог бы быть Вашим отцом, и это заставляет меня быть снисходительным к Вам. Я извиняю Вас. Прежде, чем я уйду, разрешите мне выразить Вам одно пожелание: да не будете Вы никогда в моем положении.
Домой он вернулся сильно взволнованный. В столовой он рассказал о случившемся.
– Подумаешь, – воскликнула мадам Климова, – на что это Вы так разобиделись. Он не назвал Вас лгуном прямо в лицо. Он не вытолкал Вас дверь. Чего же Вам еще? Чего Вы еще ожидали?
– Было бы лучше, если бы он это сделал. Я подумал: вот дикарь в роли вице-консула, именно сдержанность в нем показывает, что он человек культурный. Чиновники консульств ведь все сдают экзамен на вежливость. Он глубоко оскорбил меня, и сделал это самым вежливым тоном. Почему он осмелился? Потому что я – русский, со мной что ни сделать, пройдет безнаказанно. Значит, ни культура, ни экзамены на вежливость научают простой человечности. Если культура не делает человека лучшим – зачем она?
– Ну, Вы тут уже и наворотили, – рассердилась мадам Климова. – А в чем дело? Какой на Вас чин, чтоб так сразу на все обижаться? Как будто прямо-таки генерал! Раз Вы – профессор, Ваше дело молчать.
Не отвечая, профессор ушел к себе и начал писать.
«Милостивый Государь, – писал он вице-консулу, – в заключение к аудиенции, которую Вы любезно мне предоставили, является необходимым переслать Вам этот конверт, несомненно открытый японским цензором. Простите мою настойчивость в стремлении доказать мою правоту. Она объясняется тем, что многие из потерявших защиту их родины не хотят вдобавок потерять также и чувство собственного достоинства».
