— При том, что с утра до вечера у нее перед глазами будет отец, брат и вы между ними? Очень сомневаюсь! Нет, Кароль, чем меньше вы будете заниматься Франсуазой, тем лучше будет для нее.
— Дорогая Мадлен, вы, кажется, забываете, что я не одна. И что Филипп еще не сказал своего слова. Когда я сообщу ему, что Франсуаза отказывается ехать с нами…
— Да не выставляйте вы поминутно Филиппа, как огородное пугало! — взорвалась Мадлен. — Он будет сердиться и шуметь лишь настолько, насколько вы его науськаете. Но мне кажется, это не в ваших интересах!
Кароль взяла с дивана подушку, смяла ее, снова взбила и проговорила очень мягко:
— Почему вы все время твердите о моих интересах? Сейчас я забочусь только о Франсуазе.
От такого лицемерия у Мадлен перехватило дух. Ослепленная гневом, она, и не пытаясь овладеть собой, накинулась на невестку:
— Нет, Кароль! Хватит! Вы забываете, что из-за вас и Жан-Марка атмосфера в этом доме стала непереносимой для девочки! Она слишком чиста и не способна терпеть такую грязь! Именно поэтому она потеряла голову! Именно поэтому она хотела умереть!..
Пока Мадлен говорила, лицо Кароль озарялось все более злорадной улыбкой. В сумерках ее глаза и зубы блестели, черты выражали елейную жестокость и презрение. Когда Мадлен, задохнувшись, умолкла, она спокойно сказала:
— Я вижу, Мадлен, вы отстали от событий. И даже очень! Неужели Франсуаза что-то скрывает от вас? Во всяком случае, она совсем не так чиста, как вы воображаете. И ее безрассудный поступок вызван только неудачей в любви.
— Вы готовы придумать что угодно, лишь бы обелить себя!
— Если бы я хотела выдумывать, я бы сочинила что-нибудь пооригинальнее истории о том, как девчонка спуталась со своим преподавателем.
— Что?
Мадлен приняла удар и сразу, еще не испытав боли, почувствовала, как глубока нанесенная ей рана.
— Если вы мне не верите, спросите у Франсуазы, — продолжала Кароль. — Кстати говоря, этот мужчина, которого я видела в тот же вечер, что и вы, весьма недурен. Правда, он староват для Франсуазы, да и склад ума у него не тот. Обидно, что в столь юном возрасте она нарвалась именно на него!..
Кароль продолжала улыбаться, спокойная, наглая, уверенная в себе. Из последних сил борясь с очевидностью, Мадлен едва выдавила из себя:
— Она сама вам об этом сказала?
— Нет. Но это не существенно. Она не ночевала дома, провела ночь с этим человеком и потом в пять утра в слезах прибежала к Жан-Марку и все ему выложила. Он, конечно, пытался успокоить ее, но вы же знаете Франсуазу, она принимает все так близко к сердцу!..
Несколько секунд Мадлен боролась с удушьем. На этот раз приходилось признать: соперница положила ее на обе лопатки. Да еще ехидничала, выражая сочувствие. Как же настрадалась Франсуаза, прежде чем прийти к этому ужасному решению! Потерять уважение к себе для человека ее склада было страшнее, чем потерять уважение к окружающим. Ну, а он? Неужели он не почувствовал, что для нее может стать катастрофой то, что для другой девушки прошло бы бесследно. Впрочем, на что ему такая щепетильность? С его-то острыми зубами? С его волчьим аппетитом к жизни. Как у Кароль. И Франсуаза попала в этот зверинец! Так стоит ли удивляться, что ее там унизили, оскорбили, осквернили!
Солнце уже скрылась за домами в глубине сада. Стало прохладнее. После долгого молчания Кароль, с любопытством наблюдавшая за золовкой, сказала:
— Я не советую вам относиться к Франсуазе чересчур снисходительно — вы окажете ей плохую услугу.
— А я вам не советую быть с нею суровой — это может снова вызвать у нее приступ отчаяния. И уж тогда она не промахнется!
— О какой суровости вы говорите? Если она не хочет никого видеть, передайте ей, что я все устрою и отец ни о чем не догадается. Чем меньше она будет волноваться, тем скорее поправится. Когда вы ее увидите?
— Сегодня. Я получила разрешение ночевать в ее палате.
Кароль наклонила голову в знак того, что признает себя побежденной.
— Она действительно вас любит!
— Я хотела бы взять кое-что из ее вещей.
— Пожалуйста.
Обе поднялись с дивана. Выходя из гостиной, Кароль посторонилась, пропуская золовку. «Странно, — думала Мадлен, — но я не могу по-настоящему ненавидеть эту женщину. Каждый раз, как я обрушиваюсь на нее с самыми страшными обвинениями, она чем-нибудь обезоруживает меня. Может быть, дело в ее красоте? Нет, скорее в той откровенности, с которой она добивается своего. А может быть, и в предчувствии, что не так долго ей, Кароль, осталось быть счастливой». Мадлен пошла по коридору и толкнула дверь в комнату Франсуазы. Все было в полном порядке — мебель, книги, тетради. Тишина комнаты, ее нежилая пустота производили тягостное впечатление. Мадлен открыла шкаф, где на вешалке аккуратно, как после покойницы, висели платья Франсуазы.
