— А вишневка? — спросила Франсуаза.
Кароль, смеясь, надавила пальцем кончик ее носа.
— Далась тебе эта вишневка! Прямо навязчивая идея! Не беспокойся, она уже тут!..
Милое движение и смех Кароль пленили Мадлен своей естественной грацией. «Она и впрямь очаровательна, подумала Мадлен. Живая, веселая, красивая». И все же Мадлен не испытывала к невестке полного доверия. Она очень ценила женскую красоту, но считала ее несовместимой с некоторыми душевными качествами. Чем больше она восхищалась тонкими чертами и нежной кожей, тем больше подозрений вызывало в ней то, что скрывалось за этим совершенством. Бог, казалось ей, не может соединить в одном существе внешнюю прелесть и духовные достоинства. Мадлен приехала в семью, когда-то родную, но теперь другая женщина сменила ее у очага, и Мадлен чувствовала себя одновременно и дома и в гостях. Каждая вещь о чем-то напоминала, но ничто не принадлежало ей здесь. Мадлен сама себе казалась репатриантом, понявшим, что за годы изгнания родина изменилась, а он не в силах ни смириться с этими изменениями, ни быть счастливым в другом месте. Чтобы отогнать грустные мысли, она сказала:
— Ну, а я буду нарезать хлеб!
Наконец все было готово, стали звать Жан-Марка, и, когда он спустился, фондю дымилось на спиртовке. Кароль подала знак, и штурм начался.
Даниэль первым подцепил на длинную вилку кубик подсушенного хлеба, окунул его в булькающую ароматную массу, несколько раз повернул, вытащил вилку, разрывая упругие нити расплавленного сыра, и тотчас испустил вопль:
— Ух как обжигает!
— Так тебе и надо! — сказала Мадлен. — Нечего было торопиться.
— Когда фондю на столе, тут не до благородных манер!
— Ну тебе, положим, всегда не до них!
У Мадлен тотчас мелькнула мысль, что ее поучения должны показаться Даниэлю слишком старомодными. Однако Даниэль был толстокож и к тому же добродушен. Остальные оказались осторожнее и дули на каждый кусочек, прежде чем отправить его в рот. Все единогласно сошлись на том, что фондю удалось на славу.
— Даже в Шамони нам такое вкусное не подавали! — объявил Даниэль.
Он и Мадлен усерднее остальных работали вилками. Франсуаза, значительно отставшая от них, вздыхала, что больше не может, и опять с виноватым видом тянулась к сковороде. Один Жан-Марк, осунувшийся, с воспаленными глазами, жевал без всякого аппетита. Кароль отступилась раньше всех. Когда сковородка опустела наполовину, над фондю трудились только Мадлен и Даниэль.
— Мне стыдно! — уверяла Мадлен. — Но оторваться не могу!
В камине пылал огонь, дождь барабанил по стеклам: Жан-Марк выпил один за другим два стакана белого вина и сидел с таким видом, точно был зол на весь свет. «Должно быть, он здесь скучает!» подумала Мадлен. Потом она заметила, как томный взгляд Кароль, который рассеянно блуждал по комнате, ненадолго задержался на лице юноши: на миг затрепетали ресницы, и снова взгляд Кароль скользнул в сторону. «Она готова флиртовать с кем угодно! Ей лишь бы нравиться, нравиться во что бы то ни стало! В этом ее главный недостаток». Дождь забарабанил еще сильней. Хлопнул плохо прилаженный ставень.
— Еще день-два такой погоды, — сказала Кароль, — и нам останется только собрать вещи и вернуться в город.
В глазах Жан-Марка мелькнула растерянность.
— Конечно, — поддержала Франсуаза. — В ненастную погоду здесь невыносимо! А ты как считаешь, Маду?
— Я приехала, чтобы побыть с вами! Так что куда вы, туда и я!
И только Даниэль возмутился:
— Это свинство! Я хотел пожить в палатках со своими ребятами!
— Что ж, можешь оставаться, — сказала Кароль. — Но добираться до Парижа тебе придется самому.
— Если так, куда ни шло, — успокоился Даниэль. — Да и погода может улучшиться!
— А что показывает барометр?
— Падает, — признался Даниэль.
Кароль соскребла со дна сковороды и раздала остатки сыра. Франсуаза принесла фруктовый салат. Все уже наелись, но после острого фондю было приятно освежить рот. Когда посуду собрали и унесли на кухню, Кароль предложила сразиться в карты. Даниэль принялся тасовать колоду. Жан-Марк пошел спать.
