В гостиную вошел высокий, сухощавый мужчина лет тридцати двух, с длинными руками и нервным матовым лицом, на котором сверкали большие, темные, как с византийской иконы, глаза. Мадлен тотчас угадала в нем Александра Козлова. Франсуаза познакомила его с теткой, он уселся среди юных гостей, взял предложенные ему сандвич и рюмку водки и произнес несколько обычных в таких случаях фраз… Вот он какой, этот необыкновенный человек, о котором столько рассказывала Франсуаза! Девушка не спускала с него глаз и ловила каждое его слово, точно изречения оракула. Мадлен пожалела Патрика, но сам он как будто ничего не замечал. Столь же уверенный в непогрешимости своего ума, как в том, что туфли его зашнурованы аккуратно, Патрик пустился рассуждать об отношении науки и морали. Должно быть, он прочитал недавно статью на эту тему и хотел блеснуть своими знаниями. Козлов слушал с утомленным и рассеянным видом, не мешая Патрику разглагольствовать. Этот монолог раздражал Франсуазу, и она несколько раз пыталась его прервать. Но напрасно: Патрик расходился все больше. Козлов наклонился к Мадлен и вполголоса сказал:
— Франсуаза много рассказывала о вас. Вы, кажется, антиквар?
— Это слишком громкое название для моего скромного дела!
— Так или иначе, вас интересует жизнь вещей. Жаль, что у меня нет времени ими заниматься!
— Вы любите красивые вещи?
— Я люблю всякие вещи за тайную жизнь, которая в них угадывается. Подчас то, что считается уродливым, говорит мне больше, чем общепризнанные красоты. Как видите, я не знаток в искусстве. Мне даже стыдно перед вами за свои скудные познания!
— Знание ничего не стоит. Все дело в чутье. А ваши слова доказывают, что чутье у вас есть!
— Во всяком случае, нельзя отрицать влияние на нас так называемого неодушевленного мира. Но ничто не наводит на меня такой тоски, — вы уж меня простите! — как витрина антиквара! Эта разрозненная мебель, кем-то брошенные безделушки, изнывающие от скуки в ожидании нового хозяина, который вдохнет в них жизнь! Зрелище столь же удручающее, как клетка торговца собаками, где породистые щенки плачут, чтобы кто-нибудь их купил!
Мадлен смеялась смущенно и весело. Низкий голос этого человека, темные, настойчивые, почти дерзкие глаза, худые руки с длинными пальцами, линия плеч все источало обаяние, которому невозможно было противиться, да Мадлен и не пыталась.
— Вы безжалостны к антикварам, — сказала она. — Но я вас понимаю. Я тоже терпеть не могу вещей, выставленных напоказ!
Патрик, на некоторое время замолчавший, снова ввязался в разговор:
— Однако страсть к вещам не должна нас отгораживать от людей. Жить надо ради людей, а не ради вещей. Одиночество среди себе подобных — тяжкий грех!
— Но разве возможно вообще уйти от людей? — спросил Козлов. — То, что мы называем одиночеством, всего лишь узкая полоса пустоты и безмолвия между нами и остальными. Даже те, кто считает себя одиноким, в действительности прикованы к человечеству тысячами невидимых звеньев.
— А цепь этих звеньев ведет к Богу, — наставительно заметил Патрик.
— Все мы уповаем на это, — с улыбкой ответил Козлов.
Патрик встал, положил руки в карманы, глаза его за стеклами очков выражали холодное неодобрение. Видно, со слов Франсуазы он знал, что Козлов атеист, и сейчас задумал переубедить его, посрамив при всех.
— Лично я не уповаю, сударь, я уверен! — заявил он. — Без Бога нельзя объяснить существование мира. Величайшие гении — Паскаль, Ньютон, Фарадей, Максвелл, Ампер, Пастер — все верили в Бога!
— Но каждый из них верил по-своему! — ответил Козлов. — И может быть, истинное объяснение лежит за пределами человеческого понимания?
— Бог дал нам разум для того, чтобы мы могли его познать!
Не удостоив его ответом, Козлов поднялся на свои длинные ноги и сделал несколько шагов, чтобы поставить пустую рюмку на стол. Франсуаза налила ему еще водки. Мадлен окинула взглядом обоих: стоя рядом, они о чем-то говорили; он — в небрежной позе, в расстегнутом пиджаке, засунув большой палец за ремень, она вся подавшись к нему, с необычным сиянием в глазах. Тем временем молодые люди развеселились, из разных концов гостиной слышались уже менее серьезные разговоры и громкие взрывы смеха. Коринна Борделе протянула руку к тарелке с сандвичами, стоявшей перед Мадлен, и со словами: «Вы позволите?» унесла ее.
— Сандвичи с сыром потрясающие, — заявил Фредерик.
— А с паштетом ты пробовал? — спросила Мирей, сестра Коринны.
Франсуаза издали, как хозяйка дома, улыбалась им.
Страдая оттого, что не успел высказать Козлову всего, что хотел, Патрик топтался возле Мадлен с сосредоточенным и нетерпеливым видом. Наконец, не выдержав, он разразился:
— Этот господин непоследователен в своих рассуждениях! Чтобы иметь мужество жить, человек должен верить во что-то определенное! Если он не чувствует ответственности, если он теряется в человеческой массе, не боясь наказания и не веря в награду, с какой стати он будет делать добро?
Патрик говорил нарочито громко, и Козлов обернулся к нему:
