— Ты женишься на ней? — воскликнул дед. — А кто же я-то? А мать твоя не считается ни во что? Когда женился твой отец, и вот ты видишь, на ком он женился! Он мне сказал первому. Тогда жива была еще твоя бабушка, и он пришел говорить со мной на огород, под фиговое дерево. Теперь это больше не в ходу, и старики ни на что не годны. Было время, когда говорили: «стариков слушай, и промаху не дашь». Сначала нужно выдать твою сестру Мену; ты это знаешь?
— Проклятая моя доля! — принялся кричать ’Нтони; он рвал на себе волосы и топал ногами. — Весь день работаю, в трактир не хожу, и в кармане у меня никогда нет и сольди! Теперь, когда нашел девушку по нраву, не могу жениться на ней! Чего ради было мне возвращаться из солдатчины?
— Послушай! — сказал ему дед, с трудом подымаясь из-за болей, раздиравших ему спину. — Иди спать, это будет лучше. Ты никогда не должен был бы так говорить при своей матери!
— Брату Луке лучше, чем мне, что он в солдатах! уходя, ворчал ’Нтони.
Бедняжке Луке не было ни лучше ни хуже; он исполнял там свой долг, как исполнял бы его дома, и с него этого было довольно. Правда, он не писал часто, — марки стоили двадцать чентезимов, — и не послал еще своей фотографической карточки, потому что с детства его дразнили, что у него ослиные уши; за то, время от времени, он вкладывал в письмо несколько бумажек в пять лир, которые находил способ добывать, прислуживая офицерам.
Дед сказал: «Сначала нужно выдать замуж Мену». Больше об этом он не говорил, но думал постоянно, и теперь, когда в комоде хранили кое-что для уплаты долга, он подсчитал, что засолка анчоусов даст возможность уплатить Пьедипапера, а дом останется чистым в приданое внучке. Поэтому они с хозяином Фортунато несколько раз беседовали вполголоса на берегу, поджидая рыболовное судно, или сидя на солнце перед церковью, когда не было народа. Хозяин Фортунато не хотел изменять своему слову, если у девушки было приданое, тем более, что его сын Брази доставлял ему много хлопот, бегая за девушками, у которых ничего не было, как настоящий бездельник.
— «Человек крепок своим словом, а бык — рогами», — повторял он.
У Мены, когда она пряла, часто бывало тяжело на сердце, потому что y девушек тонкий нюх, и теперь, когда дед постоянно беседовал с кумом Фортунато, и в доме часто говорили про Чиполла, у нее всегда было одно перед глазами, точно этот человек, кум Альфио, был наклеен на планке ткацкого станка, как изображения святых. Однажды вечером, когда все двери уже были заперты и на уличке не было видно ни души, она, спрятав руки под передником, потому что было прохладно, до позднего часа ожидала возвращения кума Альфио с его повозкой с ослом; и так она пожелала ему у дверей спокойной ночи.
— Вы уезжаете в Бикокку в начале месяца? — сказала она ему под конец.
— Нет еще; у меня еще больше ста повозок вина для Святоши. А там, — как бог даст!
Она не знала больше, что сказать, между тем как кум Альфио возился во дворе, распрягал осла, вешал сбрую на колок и расхаживал с фонарем туда и сюда.
— Если вы уедете в Бикокку, кто знает, когда мы снова увидимся, — изменившимся голосом сказала, наконец, Мена.
— Почему же? И вы тоже уезжаете?
Бедняжка минутку помолчала, хотя было темно, и никто не мог видеть ее лицо. От времени до времени из-за закрытых дверей доносились разговоры соседей, и детский плач, и стук тарелок там, где ужинали, так что никто не мог их услышать.
— Теперь у нас уже есть половина денег, чтобы заплатить Пьедипапера, а при засолке анчоусов мы уплатим и остальные.
При этих словах Альфио бросил осла посреди двора и вышел на улицу.
— Так значит вас выдадут замуж после пасхи?
Мена не отвечала.
— Я же вам это говорил, — добавил кум Альфио, — я видел, как хозяин ’Нтони разговаривал с хозяином Чиполла.
— Будет, как угодно господу! — сказала немного погодя Мена. — Мне все равно, выйду ли я замуж, лишь бы меня оставили здесь.
— Как это хорошо, — добавил Моска, — когда человек богат, как сын хозяина Чиполла, Так что может Взять себе в жены, кого хочет, и остаться, где ему нравится!
— Спокойной ночи, кум Альфио! — сказала, наконец, Мена, постояв еще немного и глядя на фонарь, прислоненный к калитке, и на осла, хватавшего крапиву возле ограды. Кум Альфио тоже пожелал покойной ночи и пошел ставить осла в стойло.
— Эта нахалка Святая Агата! — ворчала Оса, вечно находившаяся у Пьедипапера, то под предлогом одолжить подкову, то чтобы принести в подарок несколько пригоршней бобов, собранных на участке. — Эта нахалка Святая Агата вечно задирает кума Моска! Ни минуты не оставляет его в покое! Стыд один! — и продолжала ворчать, идя по улице, в то время как Пьедипапера запирал дверь, высовывая ей вслед язык.
— Оса бесится, как будто сейчас июль месяц! — язвительно смеялся кум Тино.
— А ей что за дело? — спрашивала кума Грация.
— Ей дело до всех, кто собирается повенчаться, а теперь она зарится на Альфио Моска.
