— Дон Микеле и ’Нтони Малаволья не сегодня — завтра сожрут друг друга, как хлеб. Дону Микеле связывает руки эта проклятая шляпа с перьями. Он готов был бы заплатить Пьедипапера, чтобы убрать с глаз этого дурака ’Нтони!
И сын Совы, целый день только и знавший, что шататься болтая руками, встречая их, шел за ними по пятам, чтобы посмотреть, чем это кончится.
Пьедипапера, придя бриться и услыхав, что дон Микеле готов был заплатить ему, чтобы он убрал с глаз его ’Нтони Малаволья, надулся как индийский петух, оттого, что на селе ему придавали такое значение.
Ванни Пиццуто продолжал ему говорить.
— Бригадир готов был бы заплатить за то, чтобы держать в кулаке семью Малаволья, как держите вы. Только зачем это вы спустили ему эту историю с дракой, которую затеял с вами ’Нтони?
Пьедипапера пожал плечами и продолжал греть руки над жаровней. Дон Сильвестро начал смеяться и ответил за него:
— Мастер Ванни хотел бы вытаскивать каштаны из огня руками Пьедипапера. Вы же знаете, что кума Венера не хочет ни чужаков ни шляп с галунами; поэтому, как только ’Нтони Малаволья станет на ноги, ему одному достанется быть вьючным ослом для девушки.
Ванни Пиццуто ничего не сказал, но думал об этом всю ночь.
— Не испортить бы дела, — размышлял он про себя: — лишь бы схватить Пьедипапера за горло и в удачный день!
Удачный день пришел кстати, когда однажды вечером Рокко Спату совсем не показывался, а Пьедипапера в поздний час и с бледным лицом и растерянными глазами два или три раза приходил расспрашивать о нем, таможенная же стража бегала в разные стороны и суетилась, пригнувшись носом к земле, как охотничьи собаки, и с ним был и дон Микеле, с пистолетом на животе и в брюках, заправленных в сапоги.
— Вы могли бы оказать большую услугу дону Микеле, убрав с глаз его ’Нтони Малаволья, — снова начал говорить Пиццуто куму Тино, когда тот, чтобы купить сигару, забрался в самый темный угол лавчонки. — Вы оказали бы ему огромную услугу и сделали бы себе из него настоящего друга!
— Пожалуй! — вздохнул Пьедипапера, которому в этот вечер нехватало дыхания, и больше ничего не добавил.
Ночью по направлению к Ротоло и вдоль всего берега раздавались выстрелы, точно во время охоты на перепелов.
— Это не перепела! — приподнимаясь на постелях, чтобы послушать, бормотали рыбаки. — Это перепела на двух ногах, из тех, что носят контрабандный сахар, кофе и шелковые платки. Дон Микеле вчера вечером ходил по улицам в брюках в сапоги и с пистолетом на животе!
Пьедипапера оставался за стаканчиком в лавке Пиццуто почти до зари, когда еще горел перед входом фонарь; но на этот раз у него был вид собаки, разбившей кухонный горшок; он не отпускал обычных шуточек и спрашивал у всех, что это за чертовщина происходит, и не видел ли кто Рокко Спату и Чингьялента, и кланялся дону Микеле, у которого были распухшие глаза и запыленные сапоги, и насильно хотел угостить его стаканчиком. Но дон Микеле уже побывал в трактире, где Святоша говорила ему, наливая доброго вина:
— Ради всего святого! где это вы были и рисковали собственной шкурой? Разве вы не знаете, что если вас не станет, вы потянете за собой в могилу и других!
— А про мой долг вы забываете? Если бы я их поймал этой ночью с поличным, для нас это был бы хороший заработок, собачья кровь!
— Если вас хотят уверить, что это массаро Филиппо старается провезти контрабандой вино, вы не верьте, клянусь этим благословенным одеянием Марии, которое я, недостойная, ношу на своей груди! Это все ложь людей без совести, которые губят свои души, чтобы причинить зло ближнему!
— Нет, я знаю, что это! Это все шелковые платки, и сахар, и кофе, товару больше чем на тысячу лир, клянусь мадонной! — которые выскользнули у меня из рук, как ужи; но вся эта шайка у меня на примете, и в другой раз они от меня не уйдут!
Немного погодя Пьедипапера сказал ему:
— Выпейте стаканчик, дон Микеле, вам это будет хорошо для живота, раз вы не спали всю ночь.
Дон Микеле был в дурном расположении духа и пыхтел.
— Раз он вам говорит, чтобы вы вылили, так выпейте, — добавил Ванни Пицутто. — Если кум Тино сам платит, это значит, что у него есть из чего платить. Деньги-то у него есть, у мошенника! Он даже долг Малаволья купил; а теперь они платят ему палками.
Дона Микеле это заставило немножко посмеяться.
— Иудино отродье! — воскликнул Пьедипапера, ударяя кулаком по столу и притворяясь, что он на самом деле сердится. — В Рим каяться я его не пошлю, этого мальчишку ’Нтони!
— Отлично! — поддержал Пиццуто. — Я бы уж, конечно, не спустил ему. Э, дон Микеле?
Дон Микеле одобрительно хрюкнул.
— Я уж займусь тем, чтобы скрутить, как следует, ’Нтони и всю его родню! — угрожал Пьедипапера. — Не хочу, чтобы все село смеялось мне в лицо. Можете быть спокойны, дон Микеле!
