Она представляла себе праматерь Рахиль, идущую то впереди гонимых, то позади них. И всегда руки у нее были подняты, и сама Рахиль тянулась вслед за руками, поднимаясь высоко-высоко, до самого поднебесья, и слышался ее голос — она оплакивала детей своих…
После дневного чтения Гителе по ночам видела сны: к ней являлась умершая дочь, и Гителе спрашивала, каково ей там. Нехамка не жаловалась, не плакала, но как преданная дочь, крепко привязанная к дому, каждый раз наказывала матери: «Мама, присмотри за отцом, и его, кажется, гонят…» Гителе просыпалась в испуге, чувствуя, что муж на другой кровати тоже не спит по ночам, она слышала, как он разговаривал сам с собой или стонал: «Ой, мама…»
И так уже много раз, а однажды ночью, в темноте, он рассказал ей о том, что по совету зятя посетил Якова-Иосю, рассказал, как он пришел в его дом, как его приняли, чего Яков-Иося от него потребовал; рассказал и о том, что не смог ничего добиться.
И вот тогда, услыхав это, Гителе уже больше не спала, еле дождалась утра, потом подождала, пока все встанут, поедят, напьются чаю и разойдутся по делам. Затем она пошла к себе в комнату, переоделась во все самое лучшее и, никому ничего не говоря, отправилась в город к Якову-Иосе.
Она пришла не вовремя, сразу после бурной сцены, произошедшей в столовой; Яков-Иося был взбудоражен от собственных криков и от издевательских ответов Сроли, который не желал оставаться в долгу.
Было бы вполне естественно, если бы Яков-Иося, увидав жену Мойше Машбера, чье положение минуту назад так горячо обсуждалось, не позволил бы ей подойти ближе, не захотел бы видеть ее, встретил бы неуважительно и даже прогнал бы ее, как прогонял Сроли.
Этого, однако, не случилось. Удивительно, но все произошло совсем иначе. Услыхав крик: «Тише! Здесь жена Мойше Машбера…», Яков-Иося не только не выгнал Гителе, но сразу затих и, как если бы назвали имя чрезвычайно важного посетителя, которого нужно встретить и принять с особыми почестями, посмотрел на Гителе с непонятным уважением.
Что же касается Гителе, то и с ней произошло нечто необыкновенное: вместо того чтобы растеряться, она почувствовала прилив необъяснимой смелости, словно оступилась, а затем легко поднялась, легко отряхнула пыль, едва коснувшуюся ее одежд…
Ей пришлось сделать добрых несколько шагов от порога огромной столовой до стола, за которым сидел Яков-Иося… И все же Гителе чувствовала себя неплохо, не испытывая стеснения и не робея под взглядами чужих мужчин, встретивших ее и следивших за ее движениями… Она их почти не замечала, а когда подошла ближе к Якову-Иосе, то, прежде чем он успел сделать почтительную мину и пригласил ее сесть, опередила его, отказалась от стула и сразу заговорила, и речь ее лилась легко и плавно.
Гителе сказала: пусть Яков-Иося не удивляется, что она, женщина, никогда не имевшая отношения к коммерческим делам, взялась представлять интересы мужа, который не давал ей на это полномочий. Напротив, если бы он узнал, что она без его ведома пришла сюда, он бы этого не одобрил и очень бы огорчился.
— Пусть вас не удивляет и то, что, решившись на такой шаг, я не прошу вас о беседе с глазу на глаз, без посторонних, от которых подобные дела следует держать в секрете…
Скажу откровенно: для моего мужа наступил последний час, канун Судного дня, на чашу весов положены его жизнь и благополучие — туда или сюда, — либо погиб, либо помилован… В такое время, когда, как говорится, пора действовать, приходится позабыть про неловкость и стыд; тогда и скалка ножом режет, и немой говорить начинает, как начинаю говорить и я, ведь до сих пор я об этом ни слова сказать не могла…
Признаюсь, что я пришла спасать мужа; если я его не спасу, он погорит и выскочит из огня в одной рубахе… Мне нечего стесняться, в беду попадали многие — иной раз заслуженно, иной раз нет. Мой муж, полагаю, принадлежит к числу последних. Вы, вероятно, подумаете, что несчастье постигло его потому, что он нечестно торговал или жил не по средствам… Нет, да будет вам известно: я супруга Мойше Машбера и на этом свете, и на том, здесь — перед людьми, а там — перед Господом Богом, и если через сто двадцать лет у меня потребуют ответа, то я — свидетельница — со всей честностью истинной дочери еврейского народа скажу: нет, это не тот случай! Мой муж, Мойше Машбер, в карты, упаси Бог, не играл, денег не транжирил, жил на свой заработок. Но стряслась беда, в которой он не повинен, и стыдиться ему не придется.
Напротив, я считаю, что муж мой заслужил, чтобы его поддержали и не подступали с ножом к горлу… Думаю, со мной согласятся все, кто знал его на протяжении долгих лет, все, кто ему давал заработать и кому обеспечивал заработок он, — в первую очередь вы, реб Яков-Иося, и к вам я пришла с просьбой.
