Ничего, — продолжала она, — вам от этого вреда не будет, даже наоборот: ваша поддержка, которая сейчас необходима Мойше Машберу, вам же послужит на пользу. Пройдет время, положение улучшится, и вы получите обратно свои деньги, а вдобавок большую благодарность и все причитающиеся деловые проценты. И менее крупные кредиторы с меньшими капиталами тоже не пойдут на дно. Но главное — возродится доброе имя, воспрянет человек, который — все это знают, и сам Бог свидетель — никогда чужими деньгами не пользовался и не строил собственного благополучия на нечистые заработки…
Я говорю по совести, как если бы перед самим Богом ответ держала. И хочу напомнить, что мой муж, Мойше Машбер, принадлежит к честным людям: мошенничества он от своих предков не унаследовал, его натуре чуждо все, что хоть сколько-нибудь напоминает о дурной мысли, о желании причинить другому человеку вред… Упаси Бог меня и всех моих близких…
Эту речь Гителе произнесла, стоя перед Яковом-Иосей в своем меховом пальто с широким отложным воротником, и держала себя так, как если бы издавна привыкла к подобного рода тирадам, которые даются ей легко, без всякого напряжения и изливаются совершенно свободно…
Удивительно, что и Яков-Иося спокойно выслушал ее, словно речь не шла о человеке, чье поведение так возмутило его. Он ни разу не вскочил с места, не попытался выгнать Гителе из своего дома, как прежде хотел выгнать Сроли, и крикнуть лакею Шепслу: «Позови сюда… позови…» — как он это сделал по отношению к Сроли…
Удивительно, но это так… Яков-Иося слушал речи Гителе, потупив глаза, как полагается поступать набожному человеку, которому запрещено смотреть на чужую женщину; однако ее соболий воротник, отороченные рукава и даже подол ее шубки были ему видны…
Это, видимо, смягчило Якова-Иосю, и он держался так, как если бы его пронизывала некая сладостная мысль, от которой слабеешь и становишься покорным женщине в определенных случаях… Но он тут же спохватился… И когда Гителе уже кончала свою речь, уверяя Якова-Иосю, что у ее мужа, у Мойше Машбера, и в мыслях не было кого-нибудь обмануть или перехитрить, — когда она дошла до этого места, Яков-Иося вдруг вспомнил о давешнем… Он вдруг подумал о Цале, с которым сговорился предпринять нужные меры против банкрота Мойше Машбера, потом — о Сроли, на котором не успел выместить свою злобу, и — опять-таки о Гителе, которая, по его мнению, женственно-мягка, но хитра, она пришла, сговорившись с мужем, чтобы заменить его и, как умеют женщины, пробудить в нем, в Якове-Иосе, жалость. Осознав все это, Яков-Иося вскочил со стула и, перебив Гителе, подражая ее тону, заговорил с недоверием и озлоблением:
— Что такое? «Упаси Бог!», — говорите вы? Ваш супруг, стало быть, овечка смирная, солому жует и бодаться не умеет?.. Никакого обмана, говорите вы? Вы готовы за него присягнуть? И требуете, чтобы во имя его порядочности ему была оказана поддержка и помощь в нужде? А почему вы не думаете о нужде других? Почему ваш муж не позаботился ни о ком, кроме себя самого? Кто так поступает?
— Кто? — не поняла Гителе резких слов Якова-Иоси.
— Кто? Он! Ваш муж!
— Что вы такое говорите, реб Яков-Иося? Кто позаботился? О ком позаботился? Я ничего не знаю!
— Вы, конечно, не знаете, но ваш муж — он-то знает! Фе! Так не поступают!
— Как? — все еще не понимала Гителе.
— А вот! — указал Яков-Иося пальцем на Сроли, который все это время стоял в стороне неподвижно, поглядывал из-под надвинутого козырька, а теперь прислушивался к словам Якова-Иоси. — Вот, — указал пальцем Яков-Иося и тотчас с отвращением отдернул палец. — Вот человек, с чьей помощью ваш муж хотел всех обмануть, переписав на его имя дом и имущество, чтобы никто не мог ко всему этому прикоснуться, когда он останется без сил и будет близок к падению. Фи, так не поступают! Коммерсант… Еврей… Да еще такой, как вы говорите, родовитый!
И мы еще посмотрим, — добавил он, разгорячившись, — что он тут выгадает! Пусть он запомнит: так легко он не отделается!..
Идите подобру-поздорову! — стал он деликатно выпроваживать Гителе из дома, не желая больше слушать ее речи в защиту мужа. — Идите и передайте ему, вашему мужу, если вы ему преданы и желаете добра, чтобы он не рассчитывал на снисходительность, чтобы он с миром не ссорился, потому что кончится это скверно, очень скверно.
— Псы! Мошенники!.. — проговорил Сроли, стоя в стороне, тихо, но все же достаточно отчетливо, и не услышать сидевшие за столом не могли.
Тут раздался голос Якова-Иоси: «Шепсл!» Теперь уже никакого сомнения не было, что на этот раз дело не кончится миром…
Сроли, не дожидаясь продолжения ссоры, направился к дверям. Цаля, добившись всего, чего хотел добиться, тоже не стал задерживаться. Следом за ними и Гителе отошла от стола, не попрощавшись. И если бы ее, шедшую к дверям, мог кто-нибудь увидеть, он заметил бы, что из глаз у нее текли слезы, а она, смиренная, притихшая и униженная, их не утирала и давала им стекать на широкий соболий воротник.
И свершилось неизбежное… Наступил в жизни Мойше Машбера день, какого никому пожелать нельзя.
